Книга Выход в клетку, страница 72 – Лана Фрейтаг

За стеной кто-то громко рассмеялся. Этот смех прозвучал неуместно, почти грязно, будто мир снаружи вообще не понимал, что здесь сейчас кто-то вскрыл старую рану и выставил ее на продажу.

Першин смотрел на Волка долго. Без жалости. Волк терпеть не мог жалость, и Першин это знал.

— Не реагируй, — сказал он.

Саня хмыкнул.

— Поздно. Я уже отреагировал. Мне хочется найти этого Мишу и объяснить ему пару вещей без юристов.

— Поэтому ты и не будешь с ним разговаривать, — сухо сказал юрист.

— Да я вообще не разговаривать хочу.

— Тем более.

Саня зло выдохнул и отвернулся к столу.

Волк сидел неподвижно. Снаружи это могло выглядеть спокойствием. Только Першин видел, как у него под кожей работает злость.

Михаил врал не полностью.

Вот в чем была главная дрянь.

Першин забрал телефон со скамьи и положил экраном вниз.

— Смотри на меня.

Волк поднял голову.

— Ты завтра выходишь за пояс. Не за его грязный рот. Не за комментарии. Не за заголовки. За пояс.

— Я знаю.

— Нет. Ты сейчас знаешь головой. Мне надо, чтобы ты знал телом. Потому что если выйдешь туда с этим в крови, он тебя размажет. Он будет бить туда же, куда сейчас бьют они.

Волк медленно выдохнул.

Его соперник уже дал короткий комментарий. Сказал что-то про уважение к лиге, чистый спорт, важность честности и “вопросы, на которые каждый мужчина должен отвечать сам”. Ничего прямого. Ровно столько, чтобы журналисты получили мясо перед взвешиванием.

Все вокруг слишком хорошо знали, что делают.

Бой начинался не завтра в клетке.

Он уже начался.

Саня бросил телефон на стол.

— Они хотят комментарий.

— Кто? — спросил Першин.

— Все. Организаторы, вещатель, какие-то два крупных канала. Еще пресс-служба промоушена. Тут вообще весело. Уже пишут, что молчание выглядит как признание.

Волк усмехнулся. Коротко, без радости.

— Удобно.

Юрист кивнул.

— Очень. Если ты говоришь, они задают следующий вопрос. Если молчишь, они продают молчание как страх.

— А если послать?

— Продадут как агрессию человека, которому есть что скрывать.

Саня поднял руки.

— Отлично. То есть в любом случае мы в дерьме.

Волк встал.

Движение вышло резким, и комната сразу стала меньше. Саня замолчал. Юрист тоже. Волк прошел к раковине, открыл воду и сунул ладони под холодную струю. Вода ударила по тейпам, потемнила края. Он смотрел, как она стекает по пальцам, и заставлял дыхание выровняться.

Нельзя было уходить туда, где пахло старым домом, кровью, водкой и страхом. Нельзя было вспоминать мать, которая слишком тихо двигалась по кухне, когда Владимир был дома. Нельзя было вспоминать ночь, после которой все взрослые вдруг начали говорить шепотом. Нельзя было пускать Михаила туда, где тот никогда не был и не имел права быть.

Но память не спрашивала.

Она просто открывала дверь.

Волк закрыл кран и выпрямился.

В зеркале над раковиной он увидел свое лицо. Жесткое. Спокойное. Чужое даже самому себе. Таким его любили камеры. Таким его боялись соперники. Таким его удобнее всего было превращать в легенду или чудовище.

Никто не хотел знать человека между этими двумя версиями.

Телефон на столе снова завибрировал.

Саня глянул на экран и сразу стал серьезнее.

— Ника.

Волк не повернулся.

Першин посмотрел на телефон, потом на него.

— Не сейчас.

Саня медленно выдохнул.

— Может, ей надо сказать...