Книга Хранительница болот, страница 128 – Наталья Тимошенко

Сердце мое гулко билось в груди, пока я пыталась придумать хоть какое-то объяснение увиденному. Иван не только не айтишник, он вовсе не живет здесь. Но если не здесь, то где? Да и немного одежды я все-таки нашла.

Наверное, подозрения уже закрались в мою голову, но я их боялась даже сформулировать. Вместо этого аккуратно открыла еще один шкаф, заглянула в ящики большого письменного стола. Чем дольше я осматривала комнату, тем больше убеждалась в том, что она когда-то была гостевой и гость, который в ней жил, был врачом. В столе я нашла старый стетоскоп, в шкафу за стеклянной дверцей – пожелтевшие давно бинты, стеклянные колбы и пробирки, какие-то железные инструменты, о назначении которых не могла даже догадываться, но явно медицинские. В другом отделении шкафа висел даже белый халат, с вышитыми на кармане переплетенными буквами J и K. Значит, я была права, в этой комнате когда-то жил Ян Коханский, и именно ее выбрал его праправнук. В другом ящике стола отыскалась коробка, в которой были тоже старые инструменты, но которыми, очевидно, иногда пользовались. В основном иглы и шприцы. А также украденные у фельдшера бинты и антисептики.

И вот в третьем ящике я наконец нашла то, что искала. Большой черный блокнот с исписанными аккуратным почерком страницами. Дневник Яна Коханского. Забирать его с собой не рискнула, кто знает, как часто Иван проверяет его наличие? Читать подробно времени тоже не было, поэтому я аккуратно присела на край дивана и принялась пролистывать страницы, пытаясь выцепить глазами самое важное.

Очевидно, вести дневник Ян стал с того момента, как приехал в усадьбу. То ли очень удачно закончилась предыдущая тетрадь, то ли для интересного и запутанного случая с Олегом Вышинским он специально завел новую. Поначалу записи его были сплошь медицинские, в которых я почти ничего не понимала бы и на русском языке, а он вел их наполовину на латинском. Лишь иногда встречались пометки о том, что Ян был приглашен на ужин, на прогулку или еще куда, да редкие записи его мыслей, касающихся не болезни Олега, а в целом семьи Вышинских и местных обычаев.

Люди здесь вызывают удивление, писал он. Верят в то, что в цивилизованном мире давно считается бабкиными сказками или просто фольклором. Каждый крестьянин утро начинает с того, что кланяется домовому, которого тут искренне считают Хозяином дома, зовут Домовиком. В амбарах живет своя нечисть, в лесу – своя. Причем не одна. Болото, река, старый колодец – все, по уверениям местных, имеет своих хозяев, которых легко можно разозлить неудачным делом или даже словом.

Таких записей было несколько, и если сначала Ян искренне считал верования местных архаизмом, то чем больше я читала, тем яснее видела, что постепенно его мнение начало меняться. Он уже не удивлялся традициям, а воспринимал их как должное. Порой даже сомневался, а точно ли прав он, не может ли быть так, что здесь, в этом крохотном, затерянном уголке мира существует нечто, что не поддается разумному объяснению. Даже об Агнии он писал по-разному. Сначала был искренне возмущен тем, что Андрей Вышинский запер старшую дочь во флигеле, не дает общаться с другими домочадцами, после же был вынужден признать, что наука ее выходит за рамки его понимания.