Книга Отмороженный, страница 162 – Рафаэль Дамиров

— Понимаю. Что-нибудь придумаю. Спасибо, что предупредил.

Он ещё раз крепко пожал мне руку, молча глядя в глаза. А потом развернулся и пошёл к лестнице.

Я остался один. Постоял в пустом подвале, слушая, как наверху хлопают двери и урчат моторы. Посмотрел на ворох тряпья, на котором несколько суток просидела моя дочь. На бетонный пол, залитый кровью Маэстро.

Потом выключил свет и поднялся наверх.

На улице стояла тихая тёплая ночь. Где-то за гаражами лаяла собака, пахло полынью. Джип без номеров, с охранниками, самим Коневым и избитым Маэстро, отъехала. Осталась вторая машина Конева — приземистый мерседес.

Полина сидела там, на заднем сиденье, прижавшись лбом к стеклу, и я видел, что она устало улыбается. Измученная, грязная, со спутанными волосами и синяками на запястьях — но живая.

Моя дочка. Сильная девочка. Живая.

Я сел рядом с дочерью, захлопнул дверь и сказал водителю:

— Поехали домой.

Год спустя

Я вышел на крыльцо в одних шортах, доски под босыми ступнями знакомо скрипнули. Постоял немного, щурясь на утренний свет, потом по привычке оглядел двор. Под навесом стояла, чурка к чурке, добрая поленница. Нижний венец дома мы с Михалычем сменили ещё по осени, поставили свежую смолистую лиственницу. Старик тогда всё ворчал, что я домкрат криво приспосабливаю, и что руки у меня из одного места и для деревни совсем не годятся.

От озера тянуло сыростью, дымка цеплялась за верхушки сосен. Деревня просыпалась, где-то брякнуло ведро, а в остальном стояла та самая тишина, в какую меня и тянуло.

Я прошел к колодцу, крутанул вороток и вытянул полное ведро. Плеснул на себя без раздумий, ледяная вода обожгла плечи и прокатилась по спине. Отфыркался, упёрся ладонями в сруб. Каждый день здесь похож на вчерашний, и меня это вполне устраивало. Вот только слово «доживать» из головы выветрилось напрочь. Теперь я не доживал. Я жил.

В ногу ткнулось что-то мокрое. Лопоухий козлёнок на тонких нескладных ножках задрал морду и уставился на меня снизу вверх.

— Привет, Ерёмка, — сказал я и почесал его между едва проклюнувшимися рожками.

Манькин сын. Весь в мать, бесцеремонный и людей не боится. Недавно пережевал бельевую верёвку и порвал мой носок, прямо с ноги. И теперь Ерёма ещё разок боднул меня в колено, требуя внимания и я потрепал его по тёплой шее.

По этакой благодати и разлился звук двигателя. Из-за поворота выплыл чёрный полированный седан. Катил, катил, переваливаясь на подсохшей колее, и вот остановился напротив забора. Забор, к слову, стоял теперь прямо и заваливаться не собирался.

Двери распахнулись, и наружу выбрался Щупин. Всё такой же зализанный, в отутюженном костюмчике, только в плечах будто раздался и щёки округлились. Следом выбралась Полина. Волосы собраны в хвост, вместо драных джинсов и стоптанных кроссовок на ней элегантный летний костюм: брючки и жакет кремового цвета. Я и не сразу узнал свою дочь. Только упрямая складочка между бровей осталась прежней, совсем как у меня.

А за ними вышла Светлана, и в груди ёкнуло. Светлана Савельевна, психолог-криминалист. Год назад мы с ней плотно работали по Маэстро. Очень плотно, да и не только работали. Я смотрел, как она щурится на утреннее солнце, как поправляет на плече сумочку, и понимал, что за год так и не смог ее позабыть.