Книга Отмороженный, страница 117 – Рафаэль Дамиров

— Да, — подтвердил я. — Отказной был. Пожар от непотушенной сигареты. Типовой случай.

— Я держала это в себе все эти годы, — сказала Евгения Степановна и посмотрела на свои руки, лежавшие на клеёнке. Руки были сухие, в пигментных пятнах, с набухшими венами. Руки женщины, которая всю жизнь поднимала чужих детей. — Пыталась, конечно, и так, и этак, чтобы его исправить. Убрать эту злобу на весь мир, заменить, излечить. Но, видимо, не получилось.

Она тяжело вздохнула и ещё минуту будто бы приходила в себя, уговаривала поднявшуюся горечь уйти снова вглубь. И произнесла другим, пусть уставшим, но не таким напряженнным голосом:

— А потом его посадили, на всю жизнь, и я думала — ну слава богу, хоть теперь прекратятся его мучения. И жертв больше не будет.

Я отставил чашку. Деваться некуда, так лучше не тянуть.

— Он сбежал, — коротко сказал я.

Старушка схватилась за сердце. Я уже прикидывал, где тут какие-нибудь живительные капли.

— Как сбежал? Как он мог сбежать?

— Так получилось, — сказал я. — Мы к вам за этим и пришли. Чтобы его поймать, нам нужно знать. Расскажите про него побольше. Не что-то конкретное — повадки, привычки, что любил, чего боялся. Может, это натолкнёт нас на что-нибудь.

— Он что же, уже начал убивать? — совсем тихо спросила бывшая воспитательница.

— К сожалению, да, — кивнул я.

Евгения Степановна долго молчала. Смотрела в окно, за которым во дворе крутилась облезлая каруселька и визжали дети. Потом покачала головой и проговорила, еле слышно:

— Лучше б я тогда его…

И не договорила. Но мы поняли.

* * *

Мы вернулись со Светланой в кабинет. Я сел за стол, она устроилась, почти уже привычно, напротив. Разложила перед собой папку с фотографиями и задумалась, постукивая ноготками по столешнице.

— Странно, — первым заговорил я. — Получается, мать тушила об него окурки. А когда я его взял в первый раз, у него на плече были свежие ожоги. И количество этих ожогов совпадало с количеством жертв. Я тогда думал — он ставит себе отметки, как снайпер зарубки на прикладе. Как летчик звёздочки на фюзеляже истребителя, сколько сбил. Но почему таким болезненным способом, я понять не мог.

— Всё ясно, — сказала Светлана и перестала барабанить.

Она разложила передо мной фотографии. Целый ряд — все его прошлые жертвы и нынешние. Риелторша, Чижова, неудавшаяся жертва Алла Гордеева. И рядом — старая, пожелтевшая фотография его матери.

— Смотри, — она ткнула ноготком в снимки. — Они все худые, стройные, с острыми чертами лица. А вот его мать.

Я посмотрел на фотографию. Сухая хмурая женщина с впалыми щеками и тяжёлым злым взглядом. Смотрела в объектив так, будто ненавидела и фотографа, и весь мир за его спиной.

— Она так смотрит, — проговорила Светлана и поёжилась, — что мне самой не по себе. Неудивительно, что Ордынцев стал таким зверем.

— Ладно, мы как-то уже выяснили, что там плюс-минус один типаж, — ну, а ожоги? Зачем он себя прижигал? Он сказал на допросах, что прижигает паяльником.

— Это дань уважения матери, — сказала Психологиня.

— Как это?

Светлана помолчала, собираясь с мыслями. Потом заговорила немного другим академическим голосом, каким, наверное, читала лекции где-нибудь.

— Он каждый раз, выбирая жертву, ищет женщину, похожую на мать. Худую, стройную, с резкими чертами. И каждый раз, убивая, он снова и снова убивает свою мать. Ордынцев настолько переполнен травмирующей ненавистью к ней, что даже убить её, грубо говоря, ему не хватило — он воспроизводит это первое убийство раз за разом. И получает от этого разрядку. На какое-то время ему становится легче, напряжение уходит. Но ненадолго.