Книга Проклятье жрецов Египта, страница 167 – Таруна Поддубная

Эти слова задели меня куда больнее, чем если бы Саша просто приревновал, вспылил или начал требовать от меня каких-то доказательств любви. В них не было каприза. Только настоящая мужская боль, слишком глубоко сидевшая, чтобы ее можно было снять одной ласковой шуткой.

Я повернулась к Саше всем телом и положила ладонь ему на грудь, прямо туда, где под теплой кожей тяжело и ровно билось сердце.

— Это совершенно не так, — сказала я тихо, но так, чтобы он услышал не только мои слова, но и все, что за ними стояло. — Я не отдаляюсь от тебя. Я просто устала. Я слишком хочу быстрее закончить все это, вытащить нас из этого кошмара, снять проклятие, разобраться с проклятой Бастет и ее проклятыми возлюбленными, с Леной, со всей этой древней грязью, которая снова полезла наружу. И знаешь, о чем я на самом деле думаю чаще всего, когда у меня есть хотя бы минута тишины? Не о ритуале. Не о магии. Не о том, кто что увидел. Я думаю о доме. О нашем поселке. О кухне. О том, как ты с утра стоишь у плиты и готовишь завтрак, а я еще не хочу вставать и делаю вид, будто не чувствую запаха кофе. Я думаю о том, как хочу вернуться туда с тобой и снова жить так, будто у нас впереди обычная жизнь, а не это бесконечное безумие.

Он смотрел на меня так внимательно, что мне пришлось продолжать, иначе тишина между нами стала бы слишком тяжелой.

— Я люблю тебя, Саша, — сказала я уже совсем тихо. — Очень сильно люблю. И если я иногда ухожу мыслями куда-то далеко, это не потому, что там мне кто-то нужнее. Это — потому, что я хочу быстрее пройти через все это и вернуться туда, где ты есть у меня — весь, целиком. Без проклятий. Без древних голосов. Без чужих ритуалов.

Я увидела, как в нем что-то отпустило. Не полностью. Не до конца. Но достаточно, чтобы взгляд Саши стал мягче, чтобы исчезла эта опасная, глухая тоска, от которой мне самой было тяжело.

— Ты умеешь говорить вещи, после которых спорить уже невозможно, — пробормотал он.

— Это у меня профессиональное, — ответила я едва слышно.

Саша коротко, почти неверяще усмехнулся, а потом вдруг наклонился и поцеловал меня так, будто весь этот разговор, вся его тревога, вся моя усталость, страх и ожидание будущего внезапно собрались в одну точку, и он решил ответить на все это сразу не словами, а именно так. Поцелуй вышел не мягким, не утешительным, а глубоким, слишком страстным — после всех разговоров о смерти, обрядах и чужих душах. Я сама не заметила, как подалась к нему сильнее, как пальцы вцепились в его плечо, как внутри, там, где уже давно копилось только напряжение, вдруг вспыхнуло что-то совсем другое. Его рука скользнула мне под майку, ладонь легла на живот, стала подниматься выше — медленно, ласково, и я уже закрыла глаза, заранее понимая, что сейчас остановиться будет трудно.

Именно в этот момент дверь открылась.

— Я, конечно, рад, что вы нашли чем заняться с утра пораньше, — раздался у входа голос Ингвара — сухой, очень ровный и потому еще более невыносимый, — но, если вы уже закончили, поднимайтесь и спускайтесь вниз. Нежностями займетесь позже.

Мы с Сашей отпрянули друг от друга слишком синхронно, и от этого мне самой стало почти смешно, если бы не желание запустить в Ингвара подушкой. Тот стоял в дверях с таким безупречно вежливым выражением лица, что я сразу поняла: он видел ровно столько, сколько хотел, и теперь наслаждается тем, как прекрасно испортил нам момент.