Книга Проклятье жрецов Египта, страница 161 – Таруна Поддубная

Я сидела у Дикаста на коленях, чувствовала тепло кружки в ладонях и его руку у себя на волосах, а внутри у меня все вдруг резко оборвалось и пошло вниз. Не потому, что я сама этого не понимала хотя бы краем сознания. Понимала. Конечно, понимала. Я просто слишком старательно отодвигала эту мысль, заставляла ее стоять подальше, за пределами ближайших задач, потому что стоило подпустить ее ближе, как все происходящее становилось не только страшным и опасным, но еще и очень личным.

— Нет, — первым вскинулся Саша, и в его голосе прозвучало явное возмущение. — Это не обязательно должно работать именно так. Должен быть другой путь. Любая другая форма завершения, признания, соединения, я не знаю… магическая сцепка, обмен силой, клятва, кровь, что угодно.

— Кровь, — невозмутимо повторил Анубис. — Замечательно. Прямо очень целомудренно.

— Я серьезно, — рявкнул Саша.

— И я серьезно, — ответил тот уже без усмешки. — Вы можете до вечера придумывать варианты, в которых мир обойдется без самого очевидного, но сам обряд, судя по всему, построен не вокруг абстрактного символизма. Он выстроен вокруг тел, чувств, слияния и того, что когда-то было отнято именно на этом уровне. Не на уровне клятв. Не на уровне боли. А на уровне плоти, так ка заточили именно плоть.

— Это может быть метафорой, — резко сказал Саша.

— Это может быть твоим отчаянным желанием найти выход, который не взорвет нам всем жизнь окончательно, — спокойно поправил Дикаст, и я впервые за эту сцену почувствовала, что он тоже не рад собственным словам. — Но пока правда в том, что мы знаем: все складывается именно в эту сторону.

Саша повернулся ко мне так быстро, будто хотел найти в моем лице поддержку, подтверждение, опровержение — да что угодно, только не это неприятное для него согласие, которое уже, наверное, начинало проступать и во мне тоже.

— Марьяна, скажи хоть ты, что мы не обязаны сразу соглашаться с этой трактовкой.

Я открыла рот, но не ответила. Просто потому, что не знала, что сказать. Да, мне хотелось, чтобы он оказался прав. Хотелось, чтобы где-то существовал другой путь, менее жестокий, менее личный, менее необратимый. Но чем дольше я молчала, тем сильнее понимала: весь ужас этой мысли — именно в том, что она слишком хорошо ложилась в структуру обряда. В древнюю логику мира. В само устройство проклятия.

— Я понимаю, — сказала я наконец очень тихо. — Понимаю, о чем ты говоришь. Но не знаю, что мне с этим делать.

Это признание далось труднее, чем многие вещи до этого, потому что в нем было слишком много неуверенности. Не перед проклятой Бастет. Не перед ритуалом даже. В себе.

Саша шумно выдохнул и провел рукой по лицу:

— Нет. Должен быть другой вариант. Всегда есть другой вариант.

— Иногда — нет, — отрезал Анубис. — Иногда мир выбирает один путь, потому что только он и сработает, а все остальные — просто попытки людей и существ убедить себя, что можно расплатиться меньшей ценой.

— Ты говоришь об этом так легко, потому что это тебя совсем не касается, — зло бросил Саша.

— Ошибаешься, — тихо ответил Анубис. — Меня касается слишком многое. Просто, в отличие от тебя, я уже давно понял: некоторые вещи не отменяются потому, что нам неудобно их проживать.

Они спорили дальше. Не в крик, но жестко, упрямо, по-мужски. Саша искал логические обходы. Предлагал магическую связку, замену телесного акта ритуальным соединением силы, полный перенос душ без вовлечения чувств, любое решение, в котором можно было бы спасти смысл обряда и не затронуть самую болезненную его часть. Анубис, как назло, оставался безжалостно последовательным и раз за разом возвращал разговор к одной и той же точке: если мир и проклятие тысячелетиями вели все именно к такому совпадению тел, чувств и судеб, значит, это не случайная деталь, а стержень.