Книга Проклятье жрецов Египта, страница 128 – Таруна Поддубная

— Все будет хорошо, моя госпожа. Ты сможешь отомстить за любимых. Ты обязательно отомстишь за них.

Потом пришел запах эфирных масел — густой, сладкий до дурноты, и вместе с ним начались прикосновения. Чьи-то руки наносили на тело что-то вязкое, прохладное, ритуальное, и от этого по иссушенной коже шло чувство, в котором смешивались отвращение и жадное принятие. Старые бинты снимали медленно, осторожно, как снимают с реликвии пыль времени, и под ними открывалась плоть, давно утратившая человеческую живость, но все еще способная принимать магию, силу и чужую жизнь. Потом накладывали новые бинты, свежие, пропитанные маслами и чем-то еще, чем-то темным, древним, таким, что от одного этого касания становилось ясно: здесь не лечили, здесь собирали мертвое в единое целое, чтобы оно снова могло двигаться и жаждать мести.

И именно тогда послышались крики.

Женские. Высокие. Срывающиеся. Настолько страшные, что даже сквозь это чужое тело, сквозь навязанный взгляд и чужую память они ударили по мне, как по живой.

Чужая голова медленно повернулась, и я увидела девушку. Совсем молодую, красивую, не старше двадцати, с распущенными темными волосами, с лицом, залитым слезами, с той настоящей, животной паникой, которую невозможно сыграть. Она стояла на коленях прямо на песке, а несколько женщин держали ее за руки и плечи, не позволяя вырваться, и от этого несоответствия молодой живой красоты и почти деловитой, обрядовой жестокости вокруг нее ужас становился еще сильнее. Девушка плакала, просила отпустить ее, обещала все что угодно, клялась, что будет служить, что никому ничего не скажет, что сделает все, только умоляла: «Не надо!», только просила пощадить, только не делать это, а женщины, удерживавшие ее, говорили с ней почти ласково, как будто уговаривали не жертву смириться перед расправой, а упрямую родственницу принять оказанную ей честь.

— Не плачь!- говорила одна.

— Это великая честь для тебя, — сказала другая

— Ты будешь полезна, — сказала третья

— Тебе должны завидовать, — проговорила та, что до этого накладывала новые бинты.

Мне хотелось зажмуриться, отвернуться, вырваться из этого сна, но чужое тело уже тянуло вперед руку — полуиссушенную, замотанную хлопковыми бинтами, пропитанными маслом, и эта рука легла девушке на лицо так спокойно, так привычно, словно повторяла давно отработанное действие.

То, что произошло дальше, вырвалось не просто криком.

Это был звук, в котором живая душа пыталась удержаться в собственном теле в тот момент, когда из нее рвали самую суть. Крик становился выше, резче, срывался, ломался, будто разрывал воздух, а вместе с ним я почувствовала и вторую сторону происходящего: то, что ощущала Бастет. По ее иссохшему телу побежала магия, темная, жадная, густая, и вместе с ней пришел прилив силы, той самой украденной, выдранной из молодой жизни, которой она упивалась с почти священным наслаждением. В этом было не просто восстановление. В этом было удовольствие. Боль другой становилась для нее чем-то сладким, необходимым, долгожданным.

Когда крик наконец оборвался, на песок упала уже не девушка, а скрюченная мумия.

И в тот же миг мне стало окончательно ясно, что передо мной была не человеческая жертва. Это была кошка из расы Бастет. Живая. Настоящая. Приведенная сюда, чтобы стать еще одной мумией, состоящей из тех страшных оболочек, которые я уже видела и вскрывала, не зная тогда до конца, что именно скрывалось за этим ужасом.