Книга Проклятье жрецов Египта, страница 127 – Таруна Поддубная

За столом снова стало тихо, и на этот раз тишина была тяжелее прежней. Они услышали не просто мои слова. Они услышали направление, в котором я уже мысленно двигалась. И, кажется, каждый по-своему понял, что разговор о проклятии сегодня не закончился. Он только начал по-настоящему развиваться, заставляя каждого заново определить для себя, где у него предел страха, доверия и готовности платить за спасение.

Усталость догнала меня не сразу, а именно в тот момент, когда самое тяжелое уже было сказано и упрямство, на котором я держалась весь этот день, наконец перестало справляться. Я еще сидела во главе стола, чувствовала на языке вкус специй, мяса и сладкого вина, видела перед собой лица мужчин, слишком внимательные, слишком напряженные после разговора о проклятии, но смысл их дальнейших слов уже начал уходить от меня, словно кто-то медленно отодвигал голоса все дальше и дальше, за плотную завесу, через которую пробивались только интонации, а не сами фразы. Мне казалось, будто я все еще держала спину прямо, все еще участвовала в разговоре, все еще собиралась что-то ответить, однако мое тело уже приняло решение за меня, и это решение было простым, почти жестоким: хватит.

Я помню, как рядом оказался Саша. Не резко, не навязчиво, а так естественно, будто именно он с самого начала знал, чем закончится этот вечер. Он наклонился, поднял меня на руки, и я в ту секунду даже не попыталась возразить, потому что сил на сопротивление не осталось совсем. Мне было уже все равно, кто именно нес меня по коридору, куда меня укладывали, и кто накрыл одеялом. Я только успела почувствовать щекой тепло его плеча, легкое покачивание шагов, темный уют дома, в котором после некрополя и всех страшных разговоров тишина казалась почти роскошью, а потом под головой оказалась подушка, мягкая, прохладная, такая спасительная, что сознание отключилось сразу, без последних мыслей, без попытки удержаться, без перехода.

Вот только сон не принес покоя…

Сначала мне показалось, будто я просто слишком глубоко провалилась в темноту и теперь не могла ни проснуться, ни пошевелиться, но очень быстро это чувство сменилось другим, куда более страшным, потому что я вдруг перестала быть собой. Я не стояла в стороне. Не наблюдала со стороны. Не понимала, что нахожусь во сне и потому могу сейчас отстраниться. Напротив, меня словно втиснули в чужое восприятие так плотно, что мне не осталось ничего, кроме как видеть чужими глазами, чувствовать чужой кожей и дышать чужим, слишком сухим, слишком древним телом.

К моим губам поднесли кувшин с водой, и прежде, чем я успела осмыслить сам жест, меня захлестнуло мучительное ощущение жажды, такой невыносимой, такой иссушающей, что один только вид живительной влаги показался почти блаженством. Когда вода коснулась губ, по этому телу, старому, высохшему, словно веками пролежавшему в смерти и все же не окончательно мертвому, прокатилась жадная, почти болезненная волна наслаждения, от которой стало не легче, а страшнее, потому что жажда не уходила, а только просыпалась сильнее, обнажая внутри что-то хищное, ненасытное, давно переступившее любую меру.

Рядом прозвучал женский голос, и мягкость его была такой бережной, такой почти утешительной, что именно это сделало услышанное особенно жутким: