Книга Проклятье жрецов Египта, страница 123 – Таруна Поддубная

Я прекрасно понимала, что сколько бы не пряталась в горячей воде, сколько бы не оттягивала момент за разговорами, усталостью и короткими передышками, разговор о проклятии все равно должен был состояться. Он уже был здесь, в доме, за стенами ванной, в каждом слишком внимательном взгляде, в каждом умолкшем на полуслове голосе, в той напряженной тишине, которая появляется только тогда, когда все присутствующие знают: дальше пойдет речь о чем-то таком, после чего прежнего спокойствия уже не будет. Сил у меня оставалось, если честно, совсем мало. Тело наконец начало оттаивать после некрополя, но внутренняя собранность держалась уже не на запасе прочности, а на одном упрямстве, и все же я понимала, что тянуть бессмысленно.

Я медленно поднялась из купели, почувствовав, как вода стекла по коже вместе с остатками тепла и той иллюзией безопасности, которую мне подарили эти минуты. Ноги на мгновение дрогнули, и Саша сразу оказался рядом, не задавая лишних вопросов и не комментируя мою слабость, о которой я и без того была сейчас слишком хорошо осведомлена. Он обернул меня большим мягким полотенцем и начал вытирать — так осторожно и внимательно, будто это был не самый простой бытовой жест, а что-то куда более значимое. Ингвар на время этого действия отвернулся, и именно в такой мелочи неожиданно снова проявилась его прежняя, почти болезненная воспитанность, от которой мне вдруг стало чуть легче. После всего пережитого, после их драки, ревности, вспышек ярости и мужского безумия эта сдержанность выглядела почти трогательно.

Когда Саша помог мне выбраться и запахнул на мне халат, аккуратно, словно хотел отгородить от всего внешних потрясений, он посмотрел мне в глаза и спросил уже совсем тихо, без обычной напористости:

— Ты хочешь лечь спать, или все-таки пойдем в гостиную и поговорим?

Я собралась ответить, что сначала нужно поговорить, потому что больше откладывать нельзя, но в этот самый момент мой желудок возмутился так громко и так бескомпромиссно, что, кажется, высказался за меня лучше любого внутреннего монолога. Саша едва заметно усмехнулся, а Ингвар, все еще стоявший ко мне вполоборота, не удержал короткого, усталого взгляда, в котором мелькнуло что-то похожее на облегчение.

— В гостиную, — признала я. — Особенно если там действительно много еды, потому что сейчас я способна съесть, кажется, половину слона.

— Это звучит многообещающе, — негромко заметил Ингвар.

Саша ничего больше не сказал. Он просто поднял меня на руки, легко, бережно, без тени усилия, и прижал к себе так осторожно, что на секунду мне захотелось закрыть глаза и позволить себе еще немного не думать о том, что ждало впереди. Мы вышли из ванной, и еще по пути к гостиной я почувствовала запахи, от которых в груди болезненно сжалось все сразу — голод, усталость, желание хоть на несколько минут ощутить нормальность.

Стол оказался накрыт так щедро, будто мужчины решили не просто накормить меня после тяжелого вечера, а восполнить одним ужином весь тот урон, который мне нанесла жизнь за последние годы. На нем было столько всего, что взгляд невольно терялся: мясо, приправленное пряностями до такой степени, что один его аромат кружил голову; горячий хлеб; блюда с овощами; фрукты; сладости; соусы; напитки; орехи; сыры; мед, поблескивавший в чашах теплым янтарем. И на всем этом фоне особенно бросался в глаза один предмет, который, по всей видимости, и должен был стать главным украшением их странной домашней постановки.