Книга Проклятье жрецов Египта, страница 111 – Таруна Поддубная

Саша дернулся, словно хотел возразить, но мой взгляд не дал ему даже раскрыть рот.

— Ты, Ингвар, сделал ровно то же самое, только, как всегда, с лицом вампира, который считает себя самым разумным существом в радиусе нескольких километров, как минимум. И это, пожалуй, злит меня еще сильнее, потому что от тебя я хотя бы теоретически ожидала холодной головы, а не участия в мужском турнире под названием «кто первый доберется до виноватого». У тебя фингал под глазом, рубашка разорвана, и ты, конечно, даже в таком виде пытаешься сохранить достоинство, но суть не меняется: ты тоже сорвался.

Ингвар медленно вдохнул, потом так же медленно выдохнул, но промолчал, а я уже повернулась к Анубису:

— Ты — вообще отдельный пункт моего раздражения. Потому что валяться в песке с чашкой кофе и комментировать чужую драку, как удавшийся вечерний спектакль — это, конечно, очень в твоем стиле, только я не уверена, что готова восхищаться этим прямо сейчас. Особенно после того, как меня выдернуло из погребальной камеры, где мне показали такое, что я до сих пор чувствую на коже холод того места.

Анубис слегка наклонил голову, будто собирался вставить что-нибудь особенно ехидное, но я не дала:

— Нет! Молчи! Сегодня твои реплики меня не развлекают.

Потом я перевела взгляд на Гошу, и мой фамильяр мгновенно сделал вид, будто он вообще не имел к происходящему никакого отношения, что, разумеется, только добавило мне желания пройтись и по нему тоже.

— И ты, Гоша, не вздумай прятать морду. Ты — мой фамильяр. Мой помощник. Ты любишь рассказывать, какой ты огромный, древний, страшный, сильный и вообще незаменимый, а по факту, когда вокруг меня в очередной раз разваливается мир, тебя рядом нет, потому что ты занят с Диком. Прекрасная формулировка. Очень успокаивает женщину, которая только что вернулась из чужого кошмара и обнаружила, что один мужик дерется, второй и третий — тоже дерутся, четвертый пьет кофе, а ее собственный фамильяр где-то отсутствует по личным причинам.

Гоша возмущенно шевельнулся, но встретился со мной взглядом и снова очень разумно передумал что-либо говорить.

— И да, Дикаст, — добавила я, поворачиваясь уже к нему, — не смотри на меня так, будто тебя это не касается, только потому, что у тебя была благородная цель. Я понимаю, зачем ты ушел. Я даже понимаю лучше, чем, возможно, хотела бы, потому что знаю, что ты почувствовал, где искать мое сознание. Но мне от этого не легче. Потому что итог один и тот же: вы все что-то делали, искали, дрались, наблюдали, исчезали, а я пришла в себя уже внутри последствий, не зная, кто рядом, кто ушел, кто в крови, кто в ярости и почему мое тело опять стало точкой, вокруг которой выстроился ваш коллективный хаос.

Дикаст не отвел взгляд. В его лице не дрогнуло почти ничего, но я слишком устала, чтобы смягчать удар:

— Вы все, каждый по-своему, решили, что знаете, как лучше. И ни один не подумал, каково это будет мне: очнуться после такого и увидеть, что один окровавлен, второй едва не проломил кому-то грудную клетку, третий наслаждается зрелищем, другой шляется невесть где, еще один вернулся уже к финалу, а Сергей просто держит меня на руках и молчит, будто мое согласие, мое мнение и мои чувства — это что-то второстепенное, о чем каждому из вас можно вспомнить потом, если останется время.