Книга Рецепт из прошлого. Кровь и Роза, страница 9 – Вивьен Ламур

Пока бисквит доходил, я навела порядок на своём столе. Собрала рассыпанную муку, вымыла доски, тряпкой протёрла столешницу. Ножи, которые вечно валялись где попало, разложила на чистой тряпице: отдельно для мяса, отдельно для овощей.

Марфа, возившаяся у печи с похлёбкой и зайцем, обернулась, глянула на мои старания и хмыкнула:

— Ишь ты, порядок любишь.

Но голос был не злой, скорее одобрительный.

Бисквит пропёкся быстро. Я достала форму, перевернула на доску. Он поднялся высоким, румяным, упругим. Дала ему немного остыть, чтобы не рассыпался при нарезке.

Марфа тем временем собрала поднос: похлёбка в глубокой миске, заяц в сметане на блюде, а на отдельной тарелке – яблоки с кремом, украшенные засахаренными листиками.

— Ужин для господ готов, — объявила она, вытирая руки. — А мы теперь и для себя поедим.

Я нарезала бисквит кусками, раздала девкам и Митьке. Они набросились с таким видом, будто ничего вкуснее в жизни не пробовали.

— Ой, спасибо, Ульяна! Пышный какой!

Марфа тоже взяла кусочек, прожевала и кивнула:

— Не хуже, чем на дрожжах.

Тут из-за спины появился Жан. Он взял один ломоть с края тарелки, положил в рот, прожевал и, не сказав ни слова, отошёл.

Я выдохнула. Если из этой муки он бы не подал выпечку на барский стол, то сам не побрезговал. И вроде остался доволен, хоть и промолчал.

Вечером, когда всё поутихло, работники пили чай с моим бисквитом и остатками похлёбки с господского стола. Я сидела рядом, глядя в окно на тёмный двор, и прокручивала в голове события этого долгого дня.

Жан не сказал мне спасибо. Но он запомнил, как я спасала муку, как работала с белками. А я запомнила его «птичье молоко» без желатина, на одной технике и терпении.

Молчаливый обмен рецептами состоялся.

Кто знает, может, когда-нибудь он приготовит мой бисквит для барина. А я когда-нибудь приготовлю «Птичье молоко» по старинному рецепту.

Если, конечно, я отсюда выберусь.

Глава 6. Спартанский ужин

Нечего было и мечтать после долгого дня уединиться в собственной комнате, хотя бы размером с кладовку. Работников в усадьбе оказалось столько, что большинство даже по именам не знали, как, например, меня.

Спали вповалку в общей комнате на больших нарах, или как назвать то лежбище усталых тел, уснувших прямо в одежде, на шкурах, укрывшись кто тулупом, кто зипуном. Я отключилась, едва коснувшись головой подушки из какого-то тряпья. Провалилась в темноту без сновидений, без мыслей, без надежд.

Разбудил толчок в плечо. Жёсткий, нетерпеливый. Голос над ухом прозвучал как набат:

— Подъём! Полы на кухне мести, чистить, парить, жарить! Работать пора, лежебоки!

Глаза открылись с трудом, веки будто свинцом налили. Первая мысль – надежда. Глупая, детская: Может, это был сон? Сейчас открою глаза и увижу белый потолок съёмочного павильона, услышу гул кондиционера и голос режиссёра: «Ульяна, твой выход через час».

Нет.

Потолок низкий, закопчённый. В углу догорала лучина. Воздух спёртый: пахло кислым потом и вчерашней кашей. Рядом сопела какая-то баба, укрывшись тулупом до самого носа.

Я по-прежнему в восемнадцатом веке. В усадьбе Холмогоровых. Это имя выловила из обрывков вчерашних разговоров. Где именно находится эта усадьба, осталось загадкой. Спрашивать не решилась. Лишнее внимание ни к чему. Откуда я взялась, никто не интересовался, а мои вопросы могли вызвать подозрения. Оно мне надо?