Книга Добрая мачеха, страница 17 – Даниэль Брэйн

Старуха поднималась по лестнице, не переставая меня поносить. Я понимала, что опасность временно миновала, и пока не опомнилась Акулина, нужно отправить ее запрягать лошадь. Не хочет – заставлю, вот если не может – сложнее, я никакими пинками ее научить не смогу.

Старая вешалка, чтобы ты свернула себе на лестнице шею, пожелала я. Странно ведет себя старуха, то беспокоится, что я замерзну в хлеву, то морозит меня сама и в тот же хлев выгоняет. То хвалила – как минимум отнеслась благосклонно к тому, что я защитила Акулину, то обещает излупить в кровь. Непохоже, чтобы у старухи крыша ехала, но кто скажет наверняка, а диагнозы ставить я не умею.

Если старуха не всю мою постель закинула в бочку с водой, оставила хоть что-нибудь, поленилась, надо найти то, что сухое. У поросенка разжиться соломой. Нам пригодится все.

Старухины вопли растаяли, и я смекнула, что и Антипа давно не слышно. Последние полчаса я вслушивалась в шаги, стук и крики и сейчас вспоминала, что звон посуды какое-то время еще доносился, но после стих, и я не обратила на это внимания. Антип нашел наливку и дошел до кондиции? Как долго он проваляется, будучи беспробудно пьян?

В любом случае, пока у нас есть фора, нужно отсюда убираться как можно скорее.

— Слышите? – прошелестела Серафима, никто не отозвался, и она повторила отчетливей и настойчивей: – Слышите будто стук? Тук… тук… Слышите? Маврушка рассказывала, что так тень стучит. Тук… тук…

Мне отчего-то захотелось заглянуть в ее глаза. Казалось, что эта девочка не от мира сего – так, возможно, считали и здесь, полагая Серафиму дурочкой, но безобидной. Я могла рассчитывать на то, что окажусь немного более просвещенной, чем темные купчихи. Серафима точно не дурочка, ни в коем случае, но она совершенно точно по-особому видит мир.

— Тук… – повторяла Серафима. – Маврушка говорила, что тут тень живет. Она и стучит. Кто услышит, умрет. Тук, тук. Слышите?

Дарьюшка так и лежала в моих объятиях, слова сестры то ли не слыша, то ли не воспринимая. Акулина схватила меня за плечо, ойкнула, вцепилась в запястье с такой силой, что я поморщилась.

— Пусть она замолчит, матушка! Что городит!

— Тук.

Стук или нет, но звук определенно был. Глухой и словно сдерживаемый, и я не могла понять, что это. Ни в какие тени верить я не собиралась, всему есть объяснение, и обычно оно или смешное, или страшное. Из того, что я успела под этой крышей испытать, в страшное верилось гораздо охотнее.

Над нашими головами протяжно скрипнула половица.

Это же мой дом, мое приданое, в нем нет опасного ничего и никого, кроме людей, которых сюда не звали. Девочки сбились в дрожащую кучку, я осторожно передала им Дарьюшку, которая проснулась и завсхлипывала, встала и, выверяя каждый свой шаг, пошла к лестнице.

Половица наверху снова скрипнула, опять раздался странный стук, и опять я отмахнулась от него, как от назойливой мухи. Гораздо страшнее сейчас упасть, пусть лестница и невысокая, но мне хватит пары простых переломов ребер. Они проткнут мне легкое, и к утру овдовевший Антип вздохнет с облегчением.

«Он убил». Антип кого-то уже убил – свою первую жену? Мать этих девочек? Маврушку, которая стращала девочек тенью?

Подниматься по ступенькам мне было страшно как никогда в жизни. Дерево казалось влажным, ускользало из разом вспотевших рук, ноги не слушались, я приказывала себе ни о чем не думать – сейчас все кончится, подъем не может длиться вечно, всего пара метров, даже меньше, главное не давать себе паниковать. Наконец я стукнулась головой о крышку и, упершись в нее и молясь всем богам разом, начала ее приподнимать.