Книга След пророчества, страница 52 – Людмила Закалюжная

Впервые за все время, что я находилась в Берлине, я была благодарна барону. Не ожидала, что этот сноб будет заботиться… Хотя мы с Агнешкой были ему нужны. Он бы еще доктора прислала, вот что важнее всего.

Уже к обеду Агнешке немного полегчало, и я смогла накормить ее куриным бульоном, который приготовила на газовой плите. Поела сама и села разгадывать зашифрованные ноты.

Жара стояла такая, что даже мухи липли к занавескам. Я разложила ноты на кухонном столе. Рядом, на кровати, дремала Агнешка; чистая повязка уже просочилась ржавым пятном. «Еще день без врача — и может начаться гангрена», — подумала я. Где найти хорошего хирурга? Все-таки придется рискнуть и выйти на улицу. Возможно, в аптеке могли подсказать. Деньги у меня были, чтобы оплатить молчание доктора. Я взглянула на ноты. И за них пора взяться. Ближе к вечеру отправлюсь на поиски врача.

Я не знала нот. Передо мной лежали серые листы с загадочными символами — острые «ключи», точки на линейках, паузы, похожие на разорванные нити. Как расшифровать это послание агента Сиринги? С тяжелым сердцем я перебирала страницы, испещренные пометками на полях: цифры, стрелки, буквы «B-A-C-H», обведенные в кружок.

Агнешка зашевелилась, прижав перевязанную руку к груди. Ее лицо было бледнее обычного, а волосы слиплись от пота. Она открыла глаза, слегка поморщившись.

— Сильно болит? — тихо спросила я, поправляя сбившееся одеяло.

— Так… — она попыталась улыбнуться. — Ноет. Но, кажется, температура спала.

Я прикоснулась к ее лбу — кожа была прохладной и липкой.

— Возможно, завтра станет легче, — сказала я, стараясь говорить уверенно, хотя сама сомневалась. В углу комнаты лежали окровавленные бинты, а запах йода смешивался с кислым духом инфекции. — Ты… случайно не обучалась музыке? — спросила я, указывая на ноты. — Боюсь, без специальных знаний мы не поймем, что хотела передать саксофонистка.

Агнешка медленно повернула голову, ее взгляд скользнул по листам.

— Дай взглянуть, — прошептала она, и я помогла ей приподняться, подложила еще одну подушку под спину. Ее дыхание было хриплым, отрывистым, но в глазах, затуманенных жаром, теплился старый, цепкий огонек.

Она водила пальцем по строчкам, бормоча что-то себе под нос. Лицо ее было мокрым от пота, но она сосредоточенно вглядывалась в знаки. Я стояла рядом, чувствуя себя абсолютно бесполезной. Все эти ключи, бемоли, такты — для меня это было хуже, чем китайская грамота. Моя единственная надежда была на чтицу.

— Это не мелодия… — наконец выдохнула она, отрывая взгляд от бумаги, и на мгновение прикрыла глаза, будто от вспышки боли. — Это какая-то… какофония. Ноты поставлены не для музыки. Они спотыкаются друг о друга. Здесь нет гармонии, как будто кто-то намеренно исказил все что можно.

Агнешка говорила с трудом, переводя дух между фразами, но цеплялась за эту задачу, как утопающий за соломинку. Будто это был единственный способ не провалиться обратно в горячую бездну беспамятства.

Я попыталась представить звуки. И вдруг поймала себя на мысли, что слежу не за высотой этих черных точек, а за их ритмом. За тем, как они сбиваются, как натыкаются друг на друга. Бум. Пауза. Бу-бум. Длинная тягучая пауза.

— Агнешка, — сказала я осторожно. — Вот эти самые громкие, самые первые ноты в каждом куске… Они важны? Как ударение в стихе?