Книга Змеелов. Гадючий остров, страница 92 – Даха Тараторина

Она умолкла и молчала долго-долго. Дневное светило выпуталось из лесных зарослей и вскарабкалось по стволам вверх. Золотые ленты поползли по поляне, высушивая росу. Только в овраг, где смешивался с землей прах мертвеца, они не спешили нырять. Видно, не желали тревожить его покой. И лишь тогда Ирга едва слышно закончила:

— Вдруг это она возвращается… Вдруг я больше не буду… – Ненавистное жестокое слово скатилось с губ градом: – Кукушонком.

Змеелов пальцами подцепил ее подбородок и заглянул в глаза. Зеленые, как листья, как густая весенняя трава.

— У тебя красивые глаза, лягушонок. Мне нравится, как ты смотришь ими на мир. – Он поджал губы, мгновение раздумывая, договаривать ли. Но если никто не договорит, глупая колдовка так и будет искать мать в каждой заблудшей душе, так и будет раз за разом обманываться, пока кто-то не обманет ее. – Но они врут тебе. Я наполовину слеп, но вижу больше твоего. Мать вас бросила, потому что была плохой матерью. Так случается: плохие родители, братья или… жены. И лучше уж вырезать их из груди, ведь иначе…

— Иначе – больно? – перебила Ирга. – Ты так поступил с женой? Вырезал ее из сердца, чтобы не мучиться?

— Нет. Я не вырезал ее из сердца. Я вырезал сердце целиком.

— «Сердце его, скованное железом, не гонит по телу горячую руду» – так врут про тебя.

— Не врут.

Побелевший уродливый шрам с левой стороны груди показался вдруг ядовитой змеей. Казалось, прикоснись – ужалит. Ирга накрыла его ладонью и в самом деле не ощутила ударов под ребрами.

— И что же, – спросила она, – помогло? Больше не больно?

Колдун опустил веки, наслаждаясь прикосновением. Как знать, вдруг когда-нибудь сил яровчанской колдовки достанет, чтобы исцелить и эту рану? Он прошептал:

— Безлюдье и здесь обмануло. Больно, лягушонок. Больно каждое поганое мгновение.

Ливень вспучил болото, разлил ручьи и протоки, напоил землю до тошноты, так что в каждый след она отрыгивала мутную пахучую влагу. Яровчане все были при деле: прокапывали канавки – отвести воду с огородов, чтобы и без того скудный урожай не погнил, чинили крыши изб и сараев, где те проиграли схватку с небесными хлябями, ловили лодки, какие оторвало от причалов или смыло с берега.

Лишь один не тревожился о разрушениях, что принесла стихия. Не только потому, что следил за хозяйством лучше прочих, а дом его не пострадал от бури, хотя было это именно так. А потому, что имелась у него другая причина для волнения, посерьезнее: Ирга.

Василек долго не мог сомкнуть глаз. Сначала вертелся, переживая, чем обернется визит сестры к волхве, после началась гроза, а когда туча ушла в сторону, заместо сна к нему явился кошмар. Тот самый, приходивший многажды, который отогнать могла одна лишь Ирга.

В кошмаре кто-то звал его по имени. Тихо так, устало. Словно плакал долго-долго и уже отчаялся дозваться… Василек метался по избе, заглядывал под лавку, в устье печи и в поддувало, искал в ларях и в погребе, но никак не мог отыскать. «Сюда! – хотел крикнуть он. – Здесь я! Здесь!» Но заместо крика получалось едва слышное шипение.

Кто-то ходил по чердаку, и Василек мчался туда, карабкался по старой лестнице, что помнила еще детские прикосновения маленьких ладоней сестры и его самого. Карабкался выше и выше, но никак не мог достичь темного лаза. Потом вдруг лестница переворачивалась, и вот уже Василек не лезет вверх, а падает вниз, вниз, вниз.