Онлайн книга «Змеелов. Гадючий остров»
|
— Они всегда знают, чьим голосом лучше звать. Кого ты потеряла? Попытайся колдун пытливо заглянуть ей в глаза, Ирга не ответила бы. Но он смотрел на восходящее солнце. Она тоже. И слезы, что выступили на ресницах, вытопило яркое светило, а никак не горькие думы. — Маму… — Умерла? Колдовка пожала плечами: — Нет, наверное. — Так хуже, – вздохнул Змеелов. – Лучше бы умерла. — Ты что?! – ужаснулась девка. – Как можно?! — Что не так-то? Или лучше детей бросить? Ирга осеклась. Что страшнее: сиротой остаться или кукушонком? Но все же встала на защиту матери: — Она плакала! Она не хотела. — Если не хотела, не ушла бы. Ты потому теперь бросаешься к каждому, кто всхлипнет? Сначала в дом притащила ту, с брюхом… — Ее зовут Звениглаской, – процедила Ирга сквозь зубы. – Если кто ее и может поносить, то я! А ты не смей даже рта… Змеелов ухмыльнулся: — Она так про тебя и говорила. Что ершишься без меры, а как до дела… У Ирги дыхание перехватило. Когда колдун успел подобраться к ее семье? К тому, что от семьи осталось. — Ты говорил с ней? — Говорил. И с ней. И с Василем. И, почитай, со всеми в деревне. Пальцы у колдовки похолодели. Говорил… И что же узнал? Что приметил? Синяки на ногах у брата или что похуже? — Что узнал? — Что в Гадючьем Яре шибко не любят чужаков. Ирга перевела дух. Со всеми говорил, не только со Звениглаской. Стало быть, догадка, что появилась у колдовки, пока ей одной принадлежит. — Не чужаков. Тебя не любят. Ты обидел старосту. Мы защищаем своих. — Всех не защитить, лягушонок. На каждый плач не ответить. Ты сколь угодно можешь прикидываться злобной колдовкой. Кто-то, может, и поверит. Но не я. Ты вытащила из болота эту… Звенигласку. И что же? Кому лучше сделала? Тебе бы ненавидеть ее. — Не решай за меня, кого ненавидеть, а кого любить. — Да ты сама за себя не решаешь! — А ты? Он прикусил язык. Ирга продолжила: — Она моя семья. Ненавижу? Быть может. В семье не всегда все мирно. Но, случись беда, только семья за тебя и встанет. — Ты про Звенигласку говоришь? — Наверное. Поддавшись соблазну, она опустила голову на острое плечо Змеелова. Он был худ и бледен, а кости, казалось готовые прорезать кожу, выпирали во все стороны. Но лежалось удобно. Ирга бездумно провела пальцами по шрамам на груди колдуна и сама не заметила, как те посветлели. Все, кроме самого большого – у сердца. — Василек отчего-то почти не помнит ее. Маму. Мы были малы, когда она ушла, это верно. Но он должен бы помнить… — А ты? Ирга задумалась. А когда заговорила вновь, голос ее звучал ласково, как песня. — Она была красивой. Самой красивой на всем белом свете. От нее пахло сеном и влажной землей. Она садилась на крыльцо на закате, брала ведро яблок или слив и резала, и тогда пчелы носились по двору, как безумные, и садились на липкие руки. Я боялась их, а она учила, что надо не суетиться, а просто сдуть. И дула мне на лоб. Вот так. Легкое дыхание коснулось чела Змеелова, и тот обнял колдовку. Не потому, что захотелось, а потому, что иначе стало невозможно. — Она пела. Много, почти все время. Пока на кухне или во дворе… Василек не помнит. Пела она плохо. Но… лучше всех, понимаешь? Змеелов понимал, потому не ответил. — А еще она никогда не плакала. Никогда, если знала, что я или брат увидим. Кроме того единственного раза. Когда она уходила… Я должна ненавидеть ее, наверное. Но я помню, как она плакала в тот раз. Потому не могу. И всякий раз, когда слышу, что кто-то… |