Книга Змеелов. Гадючий остров, страница 85 – Даха Тараторина

– Отпусти ребенка, – повторил он.

Она показала зубы. Золотые, как блик на черной чешуе.

– Вместо него будут другие. Я прикажу – и ты сам приведешь их ко мне.

– Отпусти. Ребенка.

Гибкий хвост скользнул по полу. Освобожденный от хватки, мальчишка сморгнул морок и закричал. Асса улыбнулась так, как умела лишь она:

– Зас-с-с-ставь меня.

Он никогда не рубился ни до, ни после. Лишь в тот единственный раз. Раз, когда он рассек тело своей жены.

Он говорил, не отрывая взгляда от алых языков пламени в костре, и казалось, что тот огонь пляшет не на угольях, а в его собственной груди. Пляшет, облизывая почерневшее от копоти нутро, терзает, требует нового корма. Да только кормиться больше нечем: внутри у Змеелова не осталось ничего.

Ирга облизала пересохшие губы, села с ним рядом и тоже уставилась в огонь.

Во сне Ирга плясала. Люди вокруг кричали, свистели и бросали ей под ноги золотые монеты. Смуглые ступни топтали их: золото было ни к чему прекрасной танцовщице. Когда среди изуродованных хмелем и жиром лиц появилось его, все переменилось. Такой потерянный и красивый, такой лишний в этом свинарнике… Она боле не могла смотреть ни на кого другого. Лишь на него. Лишь на того, кто скоро возьмет себе имя Змеелов.

Он обожал ее. Боготворил. Поклонялся, как черной богине. И она платила ему такой же страстью. Отныне она танцевала только для него.

Но счастье во снах мимолетно. Она не успела налюбоваться на любимого, как он вынул из ножен клинок. Встретились серебряная сталь и золотые отблески на чешуе – лед и огонь, вечные враги и вечные любовники. Змеелов замахнулся, и она побежала. Зазвенели-заплакали тонкие браслеты на щиколотках, кожу ступней обожгло холодом. Она бежала и бежала, пока золотые монеты под ногами не сменились травой, а после – деревянными мостками, знакомыми колдовке с детства. Она спешила по ним, но прогнившее дерево проваливалось, хватало ее яминами, задерживало. Змеелов был рядом. Она кожей ощущала его тяжелое ледяное дыхание. Она бежала. Ох, как она бежала! Мостки тянулись во мрак, множились. Мостки были бесконечны, они уводили ее все дальше, но колдун не отставал. И тогда Ирга упала на колени, уперлась ладонями в мокрое дерево и отчаянно закричала. Но не крик извергся из ее глотки, а черное гибкое змеиное тело.

Она распахнула глаза. Змеелов лежал рядом и прижимал ее к себе – нагую, горячую и потную от страха. Кошмар путал сознание, лес вокруг гудел и шептал на разные голоса – поди разбери, где сон, а где явь.

Стыд отрезвил ее. Встрепанная, с алыми следами от поцелуев на шее и груди, в объятиях колдуна. Увидь их кто, и стало бы бессмысленным доказывать, что Змеелов не опорочил девку. Да Ирга и не пыталась бы. Колдовка ухватилась за стыд. Во снах нет места неловкости, стало быть, именно она реальна.

Осторожно выбравшись из кольца рук, она надела высохшую, пропахшую дымом рубаху и тогда только поняла, что не кошмар пробудил ее, а тоненький плач, доносящийся из чащи.

Плакала женщина. Горько и устало, как если бы звала на помощь долго-долго и уже отчаялась дозваться хоть кого. Но что куда страшнее, плакала знакомо. Как та, за единый взгляд, единое слово которой Ирга без раздумий отдала бы жизнь.

Затухающий костер давал мало света, его едва хватало, чтобы озарить их простенький лагерь. А за рыжим пятном темнота была непроглядной. Какие твари обитают в Лихоборе? Не точно так ли приманили и сожрали Костылева батьку? Но плач становился тише, словно женщина отдалялась. Уходила, бросала ее, Иргу, одну. Снова. Времени на раздумья не осталось.