Книга Змеелов. Гадючий остров, страница 160 – Даха Тараторина

Ладони вспыхнули зеленым огнем. Змеелов поднял их, задержав на мгновение, а после приложил к векам.

– Забери всю мою силу и имя! Верни мне сердце!

Запахло горелым мясом.

– Нет!

Ирга вскрикнула и кинулась к колдуну, силясь отнять его руки от лица. Отражение ее осталось на месте.

– Остановись!

Тот, кто больше не звался Змееловом, выдавил:

– Я смогу любить тебя так, как ты заслуживаешь.

Ирге почудилось, что и она тоже ослепла: все погрузилось во тьму, а следом засияло ярко-ярко. Свет сочился из груди колдуна, подсвечивал ребра и тонкую кожу, покрытую шрамами. Свет исходил от красного, как раскаленный уголь, сердца.

Шесть лет спустя.

Змейка была загляденЬе! Аспидная, с золотыми лентами по угольной чешуе. И длиннющая, каких поискать! Чешуйки ее переливались на редком в такую пору солнце. Весна едва содрала белое мясо с сырых костей Лихобора, а зима, скаля гниющие желтоватые зубы, отползла в болотистые овраги, но воздух уже пах не морозом, а теплой сыростью. А теперь еще и дневное светило растолкало неповоротливые тучи, дабы пробудившиеся после спячки полозы и гады, утопницы и лесовчата, да и сами яровчане наконец погрелись в его пшеничных лучах.

Весенело…

Соколок гадюки не боялся нисколечки, но мимо скользнул бочком: не спугнуть бы, не обидеть. Оставил влажные следы босых ног на крыльце, потянул тяжелую для мальца дверь:

— Ирга!

В избе стоял теплый и ласковый дух печева: поворот года к лету встречали в каждом дворе. Хозяюшка трудилась в кухне: пироги следовало начинить мелко порубленной требушкой с жареным луком. Богатое лакомство после нескольких месяцев на опостылевшей рыбе!

Некогда соседи в шутку прозвали рыжуху перестарком. Еще величали иначе – кукушонком. Нынче же язык бы не повернулся сказать дурное про эдакую красавицу. Округлившаяся, румяная, испачкавшаяся в муке, Ирга ходила степенно, а двигалась неспешно: мешал обтянутый поневой живот. Когда-то она посмеивалась над ятровой, мол, переваливается, аки утка, с ноги на ногу. И на – сама оказалась на месте Звенигласки. Какой уж теперь перестарок! Самая что ни на есть молодуха! Хотя, сказать по правде, маленько все же Ирга скучала по своему прозванию. Быть может, потому, что к кукушонку то и дело наведывалась гостья?

— А что это за лялечка? Не узнаю! Чья? – привычно пошутила рыжуха, раскрывая объятия.

Не дожидаясь, пока тетка повернется да неуклюже приблизится, Соколок сам прошлепал к столу, вскарабкался на лавку, скорей отщипнул кусок от вспухшего теста – ажно из квашни высунулось, приманивает! – и покорно подставил чело для поцелуя.

— Я уже не лялечка, – чинно ответствовал он, торопясь проглотить лакомство.

Ирга пригладила упрямо встопорщившиеся пшеничные вихры – в мать, коснулась губами темени:

— И как же величать тебя прикажешь, братучадушко?

— Сокол Васильевич, – ответствовал малец, важно надувая щеки. – А коли угостишь чем, еще и добрую весть скажу!

Ирга шутливо нахмурилась:

— А мамке передам, что ты торговаться удумал? И добавлю, что опять босым по улице носишься!

— А то ты сама часто в обувке!

Ирга пошевелила пальцами босых ног. В самом деле, привычку натягивать сапожки она так и не заимела, хотя теперь-то у нее не один на двоих со Звениглаской сундук с нарядами, а собственных два. Имелись там и сапожки, и онучи с поршнями, и копытца, и лапоточки – чего душа пожелает! А уж сколько бисерных уборов да цветастых сарафанов – не перечесть! Баловал зазнобушку неулыбчивый муж, с ней лишь ласков был. И уж старался изо всех сил, чтобы никто не сказал, дескать, пригрела Ирга слепца, а сама хозяйство тащит. Нет, тот, кто раньше звался Змееловом, был не таков! Слепцом он видел поболе зрячих, а уж зелья, вары да снадобья готовил такие, что за них на Большой земле платили золотом. Но жена все одно ходила босая – смех да и только!