Книга Змеелов. Гадючий остров, страница 140 – Даха Тараторина

— Любимый! Любый! Любый мой!

Звали из темноты, но звали не ее, и Ирга не стала откликаться.

– Где ты, любый? Почто покинул меня? Где ты, не прячься! Не сбежишь!

Голос звучал знакомо и страшно разом. Неправильно звучал, не так, как дóлжно. Нет, не разобрать! А после и вовсе затих.

Зато стал различим другой:

— Как день сменяется ночью, как в воду стекает суша, как вместо лета приходит осень, так и я иду в Безлюдье, не оглядываясь.

Мох под ее гибким телом поднимался и опускался – дышал. Погост всегда дышит. А колдун ходил вокруг, чертя в изумрудном покрывале тайные знаки, и там, где он проходил, в воздух поднимались зеленые искры.

— Не оглядываясь, не боясь, не закрывая очей. Иду в своем праве, иду, зная дорогу. Иду туда и… там и остаюсь.

— Что… Что ты делаешь?

Голос показался чужим, но все же голос, а не шипение. И локти больше не липли к ребрам. Только хвост, длинный, змеиный, так и остался на месте, а кожу на щеках стянуло чешуей. Но что толку от голоса и рук, когда пошевелить ими все одно нельзя под колдуновым заклятием? Лишь говорить и оставалось. Умолять? Или сыпать проклятьями?

— Это не я! Это не могу быть я! Я не змеевица! – крикнула змеевица. Кого убедить силилась? Колдуна? Или себя саму?

Змеелов остановился. Ощупал колючим взглядом ее хвост, кончики пальцев, увенчанные когтями, чешую… В глаза глядеть избегал.

— Кто же тогда?

Ирга хотела сказать про Звенигласку, про платок, засиявший зеленью под волшебным зельем. Про синяки на ногах брата. Но отмолчалась: у нее-то, перестарка, никого в целом мире нету. А у Звенигласки есть сын. Братучадо…^[10] Cоколок… Станет кукушонком, лишившись матери. А ятрова, выходит, и не виновна… Но отчего же тогда светилось пятно на старом платке? Быть может, кто другой хватанул и оставил след? Старый ведь. Поносить его успела и матушка, и… сама Ирга. И синяки… Ирга ведь в самом деле удержать Василька чаяла, в ногах лечь готова была, лишь бы вспомнил, что не только жена у него имеется, но и сестра… Что же? Ложилась? Держала?

— Но я не убивала никого! – быстро сказала Ирга. Сказала – и тут же пожалела.

— Никого?

— Не… Нет, я соврала. Я убила тех четверых в бане. Потому что они заслуживали смерти!

— Купцов было пятеро. И шестой – тот, первый, которого я нашел на этих самых мостках. Скажешь, не ты?

— Не я.

— Если и так… Четверых разве недостаточно? Такие, как ты, не останавливаются. Будет пятый. Будет и шестой.

— Не будет!

— Ты врала мне раньше, врешь и теперь.

— Врала… Но не… Любый мой! Послушай!

Змеелов пополам согнулся от беззвучного смеха:

— Любый?! Вот ты как заговорила?

Ирга и в самом деле прикусила раздвоенный язык. «Любый»! Любый не предал бы, едва косу ей расплетя.

— Я тебе поверила. Никому прежде не доверяла, а тебе…

— Зря, – прервал ее колдун. – И ты мне. И я тебе. Лучше бы так и остались чужаками.

— Лучше бы, – согласилась Ирга.

По ее щекам потекли крупные холодные слезы. Колдун сцепил зубы и отвернулся.

— Седой дурак, – пробормотал он. – Потому ведь ты со мной осталась. Потому ходила след в след, прикидывалась. Чтобы знать, на кого я подумаю. Чтобы заставить меня думать на кого угодно, но не на тебя. Складно… – Он с горечью вспомнил слова Ирги. – Тебе бы враки сказывать.

— Но я не знала! Во снах змей видела… Но не знала!