Книга Змеелов. Гадючий остров, страница 128 – Даха Тараторина

Яровчане, невесть когда успевшие стать если не друзьями, так хотя бы соседями, любопытно косились на него, посмеивались, но не останавливали и не стыдили. Ну, идет мужик по своим делам и идет. Может, надобно ему именно босыми ногами по земле шлепать; местные и сами обувкой до поздней осени пренебрегали. А что заместо рубахи тугая перевязь, так его это дело, колдуново. Дотошная старуха, соседка кукушат, оставила грядки и высунулась из калитки. Звали ее Лаей, и Ирга отзывалась о бабке со смесью досады и нежности: вроде и в печенках сидит, но своя, родная. Старуха не выказывала страха перед колдуном с самого его появления, и день за днем все заразились этим ее беззлобным ехидством.

— Колдун, эй, колдун! Бледный, как мертвяк! – Смолчать Лая не смогла бы, умоляй ее сама матушка Жаба. Есть вещи, неподвластные даже богам. – Куды тащис-ся? Случилось что?

Колдун отмахнулся. Имейся силы, он ускорил бы шаг, но чего нет, того нет. Поэтому услышал и второй вопрос, в котором промелькнуло беспокойство:

— Может, помочь чем?

Отвечать Змеелов не стал. Навряд хоть кто-то в Гадючьем Яре мог ему помочь. А того единственного, кто мог, он просить хотел всего меньше.

Деревенская тропка становилась у́же и мокрее. Колдун скользил на ней, неловко, непривычно опираясь на палку. Казалось, сам остров заставляет его повернуть назад: клонящееся к горизонту дневное светило делало тени густыми и жуткими, просыпались болотные твари. По тропинке сновали змеи, и колдун уже не разбирал, ужи или ядовитые гадины. Наконец тропинка сменилась мостками. Впереди был погост.

Чуднóе место – болото. Полное жизни, птичьего клекота, разнотравья днем, ночью оно умирало. Да что там ночью! Стоило солнцу скрыться за облаками, болото окутывал мрак. И вот уже клекот сменялся скрежетом догнивающих стволов, веселое журчание родников – тошнотворной отрыжкой тухлой влаги, а на смену деловитым разговорам жаб приходила песня Безлюдья. Диво! Одно и то же болото, а будто разные миры…

Мостки проседали под босыми ступнями, и черная вонючая водица накрывала их саваном. Доски скрипели, грозя провалиться и навсегда похоронить колдуна. Насытившись дождем после бури, болото разлилось, вспухло, как чирей. Вот-вот рванет, расплескивая по округе вонючую гниль! Но Змеелов шел вперед. Признаться, он и под ноги-то не глядел, втайне надеясь, что сила, ему неподвластная, разверзнет твердь и поглотит одинокого ссутулившегося путника. И тогда не придется вновь принимать решение. Такое же страшное, как тогда, в первый раз.

Погост был именно таким, каким колдун запомнил его. Тихий, обманчиво спокойный, манящий… Мягкий мох по обеим сторонам мостков медленно поднимался и опускался – дышал. Черные шипы голых деревьев, на ветвях которых испокон веков не росло ни листика, пронзали тело болота, соединяя Людье с Безлюдьем.

— Ну, здравствуй, – с кривой усмешкой произнес колдун. – Здравствуй – и будь ты проклято.

В лесах, пещерах и болотах граница меж мирами всего тоньше. Но здесь, на Жабьем острове, именующемся Гадючий Яр, Безлюдье подошло к миру живых вплотную. Где, если не здесь, с ним говорить?

Колдун ступил в бархатистый мох, и тот заколыхался под ногами. Обломок метлы сослужил еще службу: острым краем Змеелов начертал круг, отгораживаясь им от Людья. Первый – едва касаясь пушистого изумрудного покрывала. И произнес: