Книга Змеелов. Гадючий остров, страница 10 – Даха Тараторина

Сироты спят чутко. Не так-то много у них добра, чтобы позволить лихому человеку забраться в дом да утащить что-нито. Вот и тогда проснулись оба: и брат, и сестра. Но Ирга поглядела на Звенигласку из-под опущенных ресниц да и не стала окликать. Пусть ей…

Василь же рассвирепел. Он спрыгнул с полатей, где спал отдельно от девок. Звенигласка от испугу едва снова не онемела. Выронила узелок, ногой затолкала под лавку. А Василь наступал грозно и неотвратимо.

– Или мы плохо тебя принимали?! – рявкнул он. – Или обижали?! Может, кормили не досыта?!

Звенигласка низко поклонилась, ожидая удара.

– Прости, хозяин добрый. Всего вдосталь, всем твой дом хорош, – пролепетала она.

Василь заставил ее разогнуться, схватил за плечи и встряхнул:

– Мой дом? Не мой он, а наш! Мой, Ирги и твой! Что же крадешься в ночи, как вор?! От чего бежишь?!

Звенигласка всхлипнула, глаза ее, синие озера, налились влагой, а Ирге от вида этих влажных глаз тошно стало. Вот уж правда, отплатила им гостья за доброту! Хорошо хоть избу не обнесла…

По щекам Звенигласки покатились слезы, и она выкрикнула:

– От тебя, глупый! – И добавила тихо: – От тебя. Неужто не понимаешь?.. Неужто не… не видишь?!

Видеть-то Василек видел. Видела Ирга, соседи все видели, староста с женой, бабка Лая с младшим, любимым, внучком. Все видели и пальцами тыкали, кто втихомолку, кто не таясь. Да и как спрячешь, что на сносях? Селение маленькое, а люди в нем ох и глазастые да любопытные!

– И что с того?

Звенигласка положила ладонь на живот:

– Все видят. Понимают. А скинуть дите я не… Хотела, у Шуллы спрашивала зелье. Но не смогла. – Найденка горько махнула рукой. – Слабая я. Трусливая. Так мне эту ношу теперь и нести. А тебе кукушонок ни к чему.

Василек вдруг наклонился да прижался щекой к едва наметившемуся животу.

– Мы с Иргой тоже кукушата, – сказал он.

– Как?!

Выпрямился, поцеловал Звенигласку в лоб и ласково ответил:

– А вот так. Спать иди, дуреха. Утро вечера мудренее.

Звенигласка послушалась, легла обратно на широкую лавку, где девки спали вдвоем, прижалась к боку Ирги и, как за ней водилось, тут же уснула. Сама же Ирга пялилась в потолок до самого рассвета, когда Василь, ступая на цыпочках, вышел из избы.

Вернулся он не с пустыми руками. Сел и хитро глядел, как хозяюшки суетятся в избе, как накрывают на стол, как сдабривают кашу жиром. А когда взялись за ложки, протянул Звенигласке сверток. В том свертке лежали брачные наручи.

Браслеты закрыли шрамы, оставленные по осени веревками, и боле Звенигласка о пережитом горе не вспоминала. Василь же стал считаться мужем и отцом, а Ирга…

Как только не величали ее опосля в Гадючьем Яре! Младший брат женился вперед сестры, стало быть, сестра перестарок; живет под одной крышей с мужем и женой, значит, приживалка; замуж не идет, стало быть, не берет никто с таким-то норовом! Мало-помалу Ирга и сама в то поверила…

Василь старался не глядеть на сестру, но говорил ровно:

— И на Ночь костров тебе лучше с нами не ходить.

Сердце Ирги замерло и ухнуло вниз. Вот и все. Еще тогда, в бане, она думала, что больше отнять у нее нечего. Но брат, знавший ее как никто, с нею вместе переживший и уход матери, и смерть бабки, нашел.

— Не трогала я ее, – безнадежно повторила Ирга. – Ты что же, ей веришь, а мне нет?