Книга Ненужная запасная жена драконьего канцлера, страница 158 – Юлий Люцифер

— У тебя есть право на ее любовь. С болью разберемся вместе.

Отец стоял чуть дальше. Не подходил, пока я не разрешила.

Потом положил у камня не дорогой венок, а маленький горшок с розмарином. Руками держал неловко, как человек, который давно не сажал ничего сам.

— Я не прошу прощения сегодня, — сказал он.

— Хорошо.

— Я буду искать остальные бумаги.

— Лучше.

Он кивнул.

Это был наш новый язык.

Не теплый.

Но честнее старого.

Эйран на похоронах стоял позади всех.

Без герба.

Без плаща канцлера.

В простом темном сюртуке, рядом с Тавином. Он не подходил ко мне до конца обряда. Не пытался взять на себя речь. Не говорил о долге Тальгардов перед Нимеей, хотя такой долг был.

После, когда люди начали расходиться, он подошел к камню, поклонился и положил рядом маленькую металлическую пластину.

Старую пластину из хранилища Тальгардов.

Очищенную, пустую.

Я увидела только краем глаза.

— Что это? — спросила позже.

— Место, где ее дар держали без имени, — ответил он. — Теперь пусто.

— Вы должны были спросить, можно ли положить.

Он закрыл глаза.

— Да. Должен был. Прости.

Я посмотрела на пластину у камня.

Она не казалась оскорблением. Скорее свидетельством.

Но это все равно было важно.

— Пусть останется.

— Спасибо.

— В следующий раз спрашивайте до.

— Да.

Между нами было много таких “да”.

Не больших, не торжественных.

Рабочих.

Через три месяца после указа Эйран официально передал часть башенных полномочий смешанной службе. Дом Тальгардов потерял влияние. В высших гостиных шептались, что канцлер ослабел из-за женщины. Тавин однажды принес мне список этих сплетен и попросил выбрать, какие слухи распространить в ответ.

— Никакие.

— Жаль. Там есть хороший: будто ты держишь брата в подвале и кормишь только документами.

— Он сам себя кормит документами.

— Вот именно. Правдоподобно.

Эйран много работал.

Не так, как раньше. Раньше его работа была похожа на крепость: закрытые двери, краткие распоряжения, люди, которые боялись ошибиться. Теперь он чаще собирал смешанные группы: мастеров, храм, городских инженеров, женщин-носительниц, если они сами соглашались консультировать. Он учился задавать вопросы до решений.

Получалось не идеально.

Однажды на заседании он снова сказал одной молодой мастерице:

— Вам следует...

Она посмотрела на него.

Он остановился.

— Неверно. Я предлагаю. Вы можете отказаться.

Мастерица моргнула.

— Тогда я отказываюсь от второй части.

— Принято.

После заседания Тавин сказал мне:

— Я видел, как брат чуть не проглотил собственную корону.

— У него нет короны.

— Внутренняя есть.

Я не спорила.

С документом о расторжении все оказалось сложнее.

Эйран действительно подписал право на расторжение без условий на следующий день после кризиса. Документ лежал у меня в столе, в папке с личными бумагами, не в комиссии. Я могла использовать его в любой момент.

И не использовала.

Не потому что простила.

Не потому что ждала красивого жеста.

Потому что впервые решение о браке никто не вырывал из моих рук. И я не хотела принимать его из злости, боли или желания доказать, что свободна. Свобода не обязана немедленно хлопать дверью. Иногда она сидит за столом, пьет чай и знает: дверь открыта.

Эйран не спрашивал.

Ни разу.

Он приходил в дом комиссии по делам. Сначала с Тавином. Потом иногда один, но всегда писал заранее. Всегда стучал. Всегда ждал.