Книга Смерть на Кикладах, страница 108 – Сергей Изуграфов

Старая галерея в девятнадцать арок тянулась вдоль улицы Кузнецов; короткая всего в четыре арки галерея Богородицы шла вдоль Сен-Дени; по улице Прачек – галерея Писателей, в семнадцать арок; а вдоль улицы Медников – та самая знаменитая, что спустя каких-то десять лет украсит барельефами за свой счет Николя Фламель, скромный общественный писец и торговец книгами с улицы Мариво.

Здесь, на кладбище они и встретятся: худой, вечно голодный, забитый доходяга-попрошайка и умудренный жизненным опытом старик, с ярко-синими молодыми глазами на красном морщинистом лице.

Только спустя много лет Жан-Пьер узнает, что именно Фламель из своих средств отремонтирует и восстановит часовни некрополя и галереи оссуариев, расчистит само кладбище от скопившегося за двести лет мусора, починит, заботясь о местных жителях, старый фонтан – единственный источник проточной воды на много кварталов в округе. Пока он этого не знает. Он только видит, как каждую неделю этот старик приходит на кладбище в сопровождении поденных рабочих, нанятых его бригадиром на Гревской площади, и объясняет им, что и как должно быть сделано.

Откуда было знать молодому Мартену, что шестьдесят лет назад тот, кто казался ему в те дни богатым и всемогущим, сам несколько лет страдал от голода на этом самом кладбище, замерзая каждую зимнюю ночь и едва потом находя в себе силы отправиться на поиски куска хлеба, как только ударит утренний колокол с башни Шаттле. И только вода фонтана, который тогда называли «новым», да часовни, куда, закутавшись в рваное лоскутное одеяло, можно было забиться, словно мышь, которая забирается в нору от холода и сырости, спасли его жизнь. Но Жан-Пьер этого не знал. Как не знал он и того, что старик давно подыскивает себе подмастерье, а этот маленький, пугливый, худой заморыш с вечно голодным взглядом уж больно напоминал старику его самого.

Однажды старик пришел на кладбище в неурочный день, без бригадира и рабочих. С ним была его жена, державшая в крепких натруженных руках небольшую корзинку. Она подошла к мальчику, сидевшему в самом темном и грязном углу и молча поставила корзинку перед ним. Старик стоял в отдалении, опираясь на тяжелый посох.

Жан-Пьер впервые почувствовал, как пахнет свежий хлеб, который только что испекли, но прикоснуться к корзинке не решался. Тогда она сама взяла кусок хлеба и, разломив его пополам, подала ему половину. Потом достала из корзинки крынку с молоком, развязала ее и поставила перед ним. Жан-Пьер боязливо взглянул ей в лицо снизу вверх и вдруг узнал эти глаза, добрые голубые глаза его тетки Антуанетты, что он помнил из своего детства! Лицо было другим, но глаза, в которых светились любовь и сострадание, были прежними.

Он, жадно глотая, рвал зубами теплый еще хлеб и, захлебываясь, пил молоко, от спешки проливая его на землю. Никогда в жизни ему не приведется попробовать ничего вкуснее, чем тот хлеб и то молоко. Ничто и никогда более не перебьет в его памяти это самое острое воспоминание горького детского счастья…

Старушка мягко положила руку ему на плечо и покачала головой. «Не спеши, сынок. Больше голодать ты не будешь. Пойдем с нами!» И они ушли с кладбища.

— Что было потом? – спросил Алекс, по-прежнему держа пистолет в правой руке, направив его в лицо профессору Сорбонны.