Книга Брат моей подруги, страница 57 – Виктория Вашингтон

Даниэль больше не спускался. После той секундной немой сцены на лестнице он просто развернулся и ушел в глубь второго этажа, бесшумно закрыв за собой дверь кабинета. Но его невидимое, давящее присутствие всё равно заполняло весь дом. Воздух казался наэлектризованным, и мне стоило огромных усилий просто ровно держать спину под прицелом воспоминаний.

— Идем, — Софи мягко перехватила мое запястье, увлекая за собой вверх по дубовым ступеням. — Папа сейчас начнет открывать коллекционное вино и читать лекцию о виноградниках, мы успеем сбежать. Хочу показать тебе кое-что.

Её ладонь была теплой, но пальцы слегка подрагивали. Мы поднялись на второй этаж, миновали длинный коридор, увешанный мрачными семейными портретами, и остановились у дверей её комнаты.

Когда Софи толкнула створку, я невольно замерла на пороге. Из её прежнего убежища исчезла вся та девичья, легкомысленная роскошь, которую я так хорошо помнила. Больше не было нежно-розовых шелковых портьер, пушистых ковров, огромных мягких медведей и бесчисленных флаконов с духами, хаотично расставленных на туалетном столике.

Теперь комната выглядела взрослой, строгой и пугающе стерильной. Стены были выкрашены в глубокий матовый оттенок оливкового цвета, тяжелая мебель из темного ореха прочно стояла на паркете, а на окнах висели плотные, почти не пропускающие свет римские шторы.

— Как тебе? — Софи прошла вглубь комнаты и повернулась ко мне, засунув руки в карманы широких домашних брюк. — Я переделала всё сразу, как только смогла нормально ходить. Даниэль нанял лучших дизайнеров, но я сама выбирала цвета. Мне... мне захотелось убрать отсюда всё лишнее. Всё, что напоминало о той, прежней Софи.

Она присела на край широкой кровати, застеленной темно-серым покрывалом, и устало опустила плечи. В этот момент, без светского лоска и напускной улыбки, которую она демонстрировала родителям на парковке, Софи выглядела хрупкой и бледной.

— Знаешь, Элин... — она опустила голову, разглядывая собственные ладони. — Там, когда меня уложили на операционный стол, мне впервые в жизни стало по-настоящему страшно. До этого я думала, что все мои обмороки — это просто слабость, капризы организма. Но когда тебе бреют голову... когда ты видишь хирургические маркеры на своей коже и понимаешь, что через час тебе вскроют череп... Весь твой эгоизм испаряется. Внутри операционной нет Дрейков, нет денег, нет влияния. Есть только ты и мысль о том, проснешься ли ты вообще.

Я сделала несколько шагов вперед и осторожно села на стул напротив неё, не смея прерывать эту исповедь. Сердце глухо билось в ребра. Я ведь знала, через какой ад она прошла, но слышать это из её уст, видеть её в этом искусственном, каштановом парике было невыносимо.

— Операция была ужасно сложной, — тихо продолжила Софи, и её пальцы судорожно сжали покрывало. — Были осложнения. Я помню, как очнулась в реанимации, вокруг пищали приборы, а Даниэль... я никогда не видела его таким. Он сидел у моей кровати, его глаза были красными от бессонницы, рубашка помята, лицо осунулось. Он держал меня за руку так сильно, словно пытался силой удержать мою душу в теле. И в тот момент мне стало так стыдно, Элин. Перед ним. И перед тобой.

Она подняла на меня глаза, и в них блеснули слезы.