Книга Невинная для Лютого. Искупление, страница 117 – Ольга Коротаева, Диана Билык

Через несколько часов гнетущей тишины в стеклянных дверях появилась знакомая врач. Она стянула маску с лица, и я прочитал по глазам — все не просто плохо, а очень плохо.

— Мы пытались спасти обеих, — устало начала женщина. — Пятьдесят процентов отслойки заметили поздно, к сожалению. Мать в коме, а ребенок…

Она вдохнула, а я сильнее сжал кулаки и до боли хрустнул зубами.

— Что с дочерью?

— Идите за мной, — врач повернулась и позвала нас рукой. Остановилась около стеклянной стены и сказала: — Дети при таких осложнениях выживают редко.

Чтобы окончательно не свихнуться от правды и не упасть, я уперся плечом в стену и перевел взгляд на Стаса.

Он улыбался сияющими белизной зубами. Улыбался, черт!

Проследив за его взглядом, я увидел в небольшом боксе розовый комочек, обвешанный трубками.

— Ваша дочь, господин Береговой, очень цеплялась за жизнь. Через неделю мы ее выпишем, — и врач отстранилась, пропуская меня к стеклу.

Никогда еще я не был так одновременно счастлив и разбит.

— А жена? — влипнув лбом в ограждение и приложив обе ладони на холодное стекло, я впитывал образ дочурки. Крошечный носик, малюсенькие пальчики, реденькие темные волосики на темечке. Ангелочек. Мой Ангелочек.

— Ничего не можем сказать. Она потеряла слишком много крови, и если очнется, больше не сможет иметь детей. Держитесь, — и врач ушла.

А я держался.

За воздух. За веру и надежду. За прощение, которое не заслужил.

— Папа! Па-а-апа!

Вскочил в кровати с глубоким вдохом. Прислушался. В доме было тихо. В окно заглядывала полная луна. Она прятала тени по углам и касалась бортика люльки лимонной полосой света.

Я ринулся к кроватке Надюши, но дочь мирно спала на животике, подложив под пухленькую щечку кулачок и тихо посапывая.

Не стал я называть ее Милой. Не смог, после того, что узнал. Надеюсь, что Ангел меня простит за это, когда придет в себя. А она обязательно придет, вернется ко мне. Я верил, продолжал верить несколько месяцев и рычал на всех, кто смел говорить, что у Ангелины нет шансов.

Увольнял врачей, которые не могли ничего сделать, нанимал других, самых опытных, самых дорогостоящих. Я готов был обнищать, только бы Лина открыла глаза. Выгонял прочь всех, кто хоть раз заикался, что мне стоит жить дальше ради детей и оставить в покое измученного Ангела — она не жилец.

Пока сердце бьется, я буду ее ждать.

Я прошел по комнате, утопая босыми ногами в мягком ковре, и остановился у комода. Там, внутри, все еще аккуратно сложены вещи Ангелины: ее белье, маечки, колготки, кофты, брючки. Они все еще хранят ее запах, и я боюсь открывать шкафчики, чтобы ненароком не отпустить-уничтожить тонкую нить, связывающую меня и ее. Будто боялся, что, когда аромат нежной кожи перестанет меня преследовать, она…

Умрет?

Нет, я не отпущу! Не отпущу тебя, Ангел. Вот хоть бей меня, ругай, я не могу.

Посмотрел на свое отражение. Высох, потемнел, зарос. Похож на старого медведя. Мне давно на себя плевать, я дышал и жил ради надежды снова услышать голос Ангела. Ради детей тоже, но… именно жена не давала мне шанса впасть в уныние.

Волосы прилично отросли, торчали во все стороны бесформенной прической, зато теперь малышке было за что схватиться. Дочь поправилась, округлилась, кушала с аппетитом, агукала и искряще смеялась, а вчера я поймал ее осознанный взгляд и понял, что в посветлевших нежно-голубых радужках ищу отражение любимой.