Книга Последний выстрел камергера, страница 6 – Никита Филатов

— Да при чем тут война, право слово… У нас даже самая просвещенная молодежь сейчас норовит по любому поводу, а то и вовсе без повода за пистолеты хвататься.

— Однако же, согласитесь, бывают случаи, когда долг чести…

Тютчев вопреки обыкновению не закончил фразу, как будто ожидая, что его прервут.

Так и произошло.

— Федор, да уж не себя ли ты подразумеваешь? — заинтересовался Хомяков.

— Именно что себя, — ответил за брата Шереметев. — Представьте только: наш ученый философ решил, что его честь задета, и намерен потребовать от обидчика удовлетворения!

— Позвольте поинтересоваться, господин Тютчев, — из-за чего же дуэль? Из-за дамы?

— Вовсе нет, господа.

Разумеется, хозяин имел возможность переменить неприятную для него тему или даже вовсе прервать разговор. Однако он не спешил делать этого, отчего Шереметев и посчитал себя вправе продолжить:

— Если бы из-за дамы — это еще можно понять. Но чтобы из-за Горация?

— Простите? — переспросил Кацонис.

— Да-да, вы не ослышались, друг мой. Оказывается, на последнем заседании Общества любителей русской словесности некто — не станем сейчас называть его имени — не слишком лестно отозвался о вольном переложении «Послания Горация к Меценату…», которое выполнил Феденька. На беду свою, этот несчастный даже представить себе не мог, что автор переложения воспримет его слова как личную обиду.

— Полноте, не может быть… — усомнился в словах Шереметева молодой офицер.

— Тем не менее, господа, извольте видеть — из-за такой чепухи он надумал стреляться!

— В конце концов, это дело касается только меня, — нахмурился оскорбленный поэт.

— Ну кто же спорит? Стреляйся, пожалуйста, сколько угодно… — пожал плечами Шереметев. — Признай только, что и сам понимаешь: глупо и даже в какой-то степени стыдно вот так, попусту, рисковать своей жизнью, которой найдется и более достойное применение.

— Вот уж не думал я, Федор, что и ты станешь вдруг заниматься подобною чепухой вместо того, чтобы дело делать, — с явно видимым осуждением проговорил Хомяков.

— Конечно же, все это непозволительно, — не удержался и Мальцов, достаточно долгое время хранивший молчание. Сейчас, однако, даже он посчитал себя не вправе далее оставаться в стороне от беседы. — К тому же подобные поединки противоречат законам, не правда ли?

— Вы, сударь, как я понимаю, имеете на этот счет иное мнение?

Александр Кацонис, к которому обратился хозяин, в ответ лишь поморщился:

— Господин Тютчев, я два раза дрался на саблях в полку — и можете мне поверить, что ничего в этом интересного или благородного нет. Так, глупость одна…

— Значит, решено: дуэль не состоится! — Шереметев настолько решительно припечатал ладонью край скатерти, что на столе зазвенели бокалы.

— Но позвольте же, милостивые государи… — Федор Тютчев еще продолжал возражать гостям и брату, но скорее уже из упрямства характера, чем по убеждению.

— Ты уже отослал вызов? — уточнил Хомяков.

— Нет, я его написал, но…

— Вот и прекрасно!

— Что же делать?

— Порви, братец, свой вызов — и забудь о нем, будто о каком-нибудь неудачном литературном опыте… — посоветовал Шереметев. — Хотя, пожалуй, нет… следовало бы сделать кое-что еще.

— И что же это? — насторожился хозяин.

— Следовало бы, наверное, выпить по этому поводу — а, господа? Как полагаете? Так что вели-ка, братец мой, подать еще вина!