Книга Мазыйка. Приговорённый город, страница 57 – Алёна Моденская

— Почему бы и нет, — уклончиво ответил Игнатьев, продолжая делать вид, что строчил какие-то документы.

— То есть, он так помаленьку зарабатывает?

— Вы это к чему? — наконец прямо спросил Игнатьев.

— Он и для Ткач делал портреты?

— Мы его уже опросили, — пояснил Игнатьев. — Алиби у него. В школе был до поздней ночи.

— Звонили как раз из школы, — припомнил Новиков.

— Школа переезжает. Там народ толпится с утра и до самой ночи. Этот Лёня свои ненаглядные реактивы паковал и подписывал. Они у него подотчётные, так что завуч всё подтвердила.

— А какой у него фотоаппарат? — резко сменил тему Новиков.

— «Салют», а что? — не растерялся Игнатьев.

— Ничего, просто интересуюсь. Хорошие фотографии, качественные. — Новиков показал Игнатьеву отменный портрет Ткач с букетом цветов. — Значит, хороший у него агрегат.

— Почему вы думаете, что это он её снял? — хмуро спросил Игнатьев.

— Я видел портреты Эммы Кравчук. Тоже отличные. Парень своё дело знает. — Новиков помолчал, продолжая раскладывать карточки. — А учитель из него хороший?

— Вроде да, — пожал плечами Игнатьев, возвращаясь к своей писанине. — Не слышал, чтобы на него жаловались. Наоборот — сплошные благодарности. Химию обожает, с отстающими занимается. Активист, спортсмен, комсомолец, в самодеятельности опять же участвует, субботники не пропускает.

— Не состоит, не привлекался, — пробормотал Новиков.

— Что?

— Химию, значит, обожает? — чётко произнёс Новиков, повернувшись к Игнатьеву.

Тот только глянул на него и спокойно вернулся к писанине. Новиков припомнил, как Игнатьев с энтузиазмом рассказывал ему о всяких интересных химических разработках в Добромыслове. Новиков, правда, в тот раз был пристёгнут к креслу. В общем, Игнатьев тоже химию обожал. Тут они с этим Лёней были на одной волне.

Интересно, а Иде Кашиной этот Лёня тоже делал портреты? Иначе с чего бы Игнатьев заранее разузнал всю его подноготную.

Новиков повозился ещё с карточками. Наконец отобрал те, что были пригодны для разглядывания на них украшений Оксаны Ткач.

— А есть увеличительное стекло? — спросил Новиков, откладывая те карточки, что не пригодятся.

Игнатьев молча выдал ему лупу в металлической рамке и с деревянной ручкой.

— Спасибо, — произнёс Новиков. Потом снова пошёл в атаку: — А разрешите ещё спросить?

— Какой вы любознательный, однако, — пробубнил Игнатьев. — Но вежливый. Так что разрешаю.

— Что с отпечатками в квартире Ткач?

— И в отпечатках разбираетесь, — улыбнулся Игнатьев, припоминая, очевидно, разговор о двух бороздах от удушения на теле Ткач.

— Не так хорошо, как хотелось бы, — улыбнулся в ответ Новиков.

— С отпечатками в квартире товарища Ткач очень странная история. Часть из них затёрта. Например, те, что были на двери. И на шкатулке с её украшениями и наличными.

— Значит, что-то он всё-таки утащил, — констатировал Новиков, крутя в руке лупу. — Но не всё. Почему?

— У меня на этот вопрос нет ответа, — театрально признал Игнатьев. — А у вас?

Новиков пожал плечами:

— Может, он не хотел привлекать внимания? Мол, кто там ещё и когда разберётся, чего и сколько было у Ткач.

— Но если бы забрал всё, то можно было списать убийство на ограбление, — вставил Игнатьев.

— Или ограбление, или самоубийство, — парировал Новиков. — Пришлось выбирать, и он выбрал второе. Чтобы вписать всё в одну канву с Кравчуком. Кстати, вы восстановили записку из его подкладки?