Книга Мазыйка. Приговорённый город, страница 48 – Алёна Моденская

Новиков же просто молчал. Оставил половину пирога под окном, чинно нарезал хлеба, положил на кусочки по два кружка колбасы. Один бутерброд молча устроил перед Игнатьевым.

— У неё две борозды на шее, — проговорил наконец чекист. — И царапины.

— Сначала душили, потом вешали, — вздохнул Новиков. Если честно, он именно такого поворота и ожидал.

— А вы разбираетесь.

— Разбираюсь, — подтвердил Новиков. Взял свой бутерброд и стал молча жевать.

Игнатьев тоже просто делал вид, что перекусывает. Ну чисто светский ланч двух коллег. Или советский перекус.

Про токсикологию даже спрашивать не стоит. Если Ткач задушили, а в этом теперь сомневаться не приходилось, то накачивать её просто не было смысла.

— А кого она могла ждать в таком наряде? — задумчиво произнёс Новиков, глядя в окно, на колышущиеся ветви густых лип и берёз. — Если не Кравчук, то кто?

Игнатьев в ответ только повёл плечами. Ясно, Ткач под наблюдением не находилась, и вычислить второго её любовника сразу было невозможно. Второго. А был ли первый?

— А у неё точно были отношения с Кравчуком? — спросил Новиков, доедая бутерброд.

Да уж, колбаса так колбаса. На вид неказистая, сероватая, зато на вкус великолепна. Не смесь жира с ароматизаторами, как в новое время.

— С Кравчуком у них давно, — кивнул Игнатьев, наливая ещё чаю. — Правда, было похоже, что в последнее время они как бы разбежались. Так, общались по делам, и всё.

— Но она вызвала его к реке, — проговорил Новиков, глядя на чаинки, плавающие в кружке. — И он вышел.

— Смотря по какому делу она его вызвала, — заметил Игнатьев.

И да, он был прав. Скорее всего, от отношений у Кравчука и Ткач остались только общие мутные спекулятивные делишки.

С другой стороны, дело-то вроде бы складывалось в определённую логическую цепочку. Ткач имела отношения с резидентами и была известной спекулянткой. Её приятель и подельник Кравчук, хотя и сам был замазан, угрожал её выдать. Она его за это утопила, потом повесилась, чтобы не встать к стенке.

Кто-то хотел, чтобы всё выглядело именно так. Кто?

Тот, кто прятал взрывчатку в брошенном доме. Тот, кто задушил Ткач, заставив её написать записку. У неё почерк дрожал, это и без графологической экспертизы понятно. Значит, ей угрожали. Палач стоял прямо над ней, разодетой для свидания. А она плакала, но продолжала писать. По щекам текла тушь, руки дрожали.

И в этот момент она подумала о матери. И почему-то поставила неправильную дату. Может, от кошмарного стресса. Или по какой-то другой, неведомой пока причине.

— Как думаете, Ткач, и правда, была связана со шпионами? — наконец спросил Новиков.

— Я думаю, мне пора. — Игнатьев поднялся, отряхнул руки. — Спасибо за угощение.

— Фомаиде Агапитовне спасибо. Это местные сорта яблок?

— Да. Ещё с царских времён. И потом здесь тоже были сады, но теперь они уже затоплены. — Игнатьев вышел в прихожую.

— Ну, наверное, часть саженцев перенесли. — Новиков последовал за чекистом. — Жаль терять такие сорта. А большие сады были?

— Да, огромные. У нас и соки делали, и джемы, и мармелады, и детское питание.

— И всё пропало, — пробормотал Новиков.

— Не всё, — сухо произнёс Игнатьев. — До свидания.

Новиков попрощался и запер за ним дверь. Хотя этот человек при желании войдёт в любую дверь, и явно не только в этом городе.