Книга Опасная встреча, страница 13 – Эрнст Юнгер

И он снова погружался в пору своего блеска: ночной праздник у лесного озера, знаменитый маскарад в городском особняке. Да, выпадали часы, когда волшебство удавалось, часы, не забытые никем. Жизнь – искусство искусств, поскольку ставит себе на службу всех остальных, не только художников, но и ремесленников – от строителей и ювелиров до поваров и кучеров. И он, Дюкасс, умел пробуждать в слугах и рабочих бесценное тщеславие, возвышающее их усердие до искусства. Еще встречались мастера, работавшие в старых традициях, слуги, для которых служба не являлась только вопросом дохода. Ему удавалось лишний раз объединить людей в живую картину, в большую симфонию. Может, к тому подталкивала ностальгия, неутолимая тоска по ушедшему времени. Правда, черпал он решетом. Но попытка по меньшей мере стоила усилий – превратить склеп в сияющий грот как протест против мира, где повсюду возобладало безнадежное уродство. То были пирровы победы, подобные тем, что баварский Людвиг отвоевывал своими зáмками^[7]. Но Дюкасс ни о чем не жалел.

Одни говорили, он просадил тридцать миллионов, другие считали сумму слишком заниженной. Деньги, что в Чикаго гребли лопатой, Леон Дюкасс облагородил, судил им высокое предназначение. В славные времена его брака Дейзи это понимала и гордилась им и сказочным сиянием, каким он ее осветил. На многое она смотрела сквозь пальцы. Со временем Дюкасс стал слишком ею пренебрегать. А такие женщины предпочитают, чтобы на них молились. Точку поставила скверная шутка. Показывая дом гостям, он позволил им заглянуть в спальню жены. «А вот и место искупления грехов» – его слова тотчас передали Дейзи, и они ранили ее сильнее, чем неверность. Дюкасс так и не смог отказаться от подобных бонмо; злобность была его врожденным дефектом.

Теперь судьба вынуждала его скучать на пирах богачей, для которых он разыгрывал из себя maître des plaisirs. Он сидел за столами, где чудо-повара демонстрировали свои искусства подобно Али Бабе и Эскофье^[8], поневоле пропуская блюдо за блюдом, и смотрел, как наслаждаются другие. Такая участь выпала Дюкассу.

Леон Дюкасс, чья наблюдательность обострялась по мере усиления страданий, не преувеличивал; действительно, нельзя было не заметить, с каким вниманием графиня, когда не обращалась к отцу, устремляла взгляд на Герхарда. Она рассматривала его как охотница. Возможно, поняла, что видела молодого человека, и пыталась вспомнить где, но не исключено, интерес, по предположению Дюкасса, отличался пристрастностью.

Дюкасс, которого юный гость уже почти раздражал, продолжал беседу, прикидывая возможные комбинации. Если удастся свести молодого идиота с этой полусумасшедшей – а они явно потянулись друг к другу, – неизбежным следствием будет скандал. Дюкасс почувствовал, как при мысли о госпоже фон Циммерн ему стало несколько лучше; он думал о ней с удовольствием художника, набрасывающего композицию. Даже несмотря на неприязнь к супруге посла, его захватил сам сюжет, захватил, как устроителя фейерверков, колдующего у себя в каморке над пиротехническим составом, каким он поразит и одновременно напугает избалованную публику.

Он раздумывал. Написать графине письмо? В отношении ее он ничем не рисковал. Мадам Каргане известна своей эксцентричностью. Всякий приближавшийся к ней чувствовал, что она не особо щепетильна и выход за рамки ее скорее забавляет. При всем аристократизме в графине явственно проступала некая двусмысленность, сочетавшаяся с возможностью неожиданных вспышек. В шахматах такие фигуры ходят конем. С упадком общества они стали многочисленнее и раскованнее – удирали с капельмейстерами или в кратчайшие сроки губили себя другими способами. Спустя десятилетия, когда они навечно закрывали глаза в мансарде или лазарете, имя их еще раз появлялось в газетах. Раньше таких отправляли в монастырь.