Книга Танец теней, страница 154 – Яков Осканов

— Скорее всего, вы правы. У нас нет свидетельств того, что произошло после самоубийства Михаила Николаевича. Мы можем лишь попытаться реконструировать дальнейшие события. Предположим, что девочка нашла труп отца вскоре после того, как он свёл счёты с жизнью. Почему вскоре? Ну, потому что в дневнике нет записей после дня, предшествовавшего ночи, когда Стужин покончил с собой. Сделай она подобное открытие позже, она наверняка что-нибудь написала в дневнике, оставшись в одиночестве.

— Мне тоже приходила в голову эта мысль, — заметил Суздалев.

— Мы знаем, что состояние Сони было крайне неустойчивым. В дневнике она постоянно упоминает голоса в голове, а также зрительные галлюцинации. Кроме того, дополнительное давление на её рассудок оказывали головные боли и отказ отца давать ей средство от них. Можно только догадываться, насколько тонким был волосок, на котором висели остатки её душевного здоровья.

Совершенно очевидно, что картина самоубийства отца произвело сильнейшее впечатление на девочку, результатом которого явилась немота. А то, что вы называете символами (или, возможно, даже принимаете за письмена) является графическим свидетельством процесса распада её личности. Боюсь, той девочки, которой она когда-то была, больше нет. Возможно, в ней ещё сохранились осколки Сони Стужиной, но из них уже никогда не собрать её обратно.

— Как вы считаете, есть ли надежда на то, что здесь её можно будет вылечить? Мне важно это знать. Ведь мне пришлось уехать, зная, что она осталась в тайге. Тогда мне казалось это правильным выбором, но сейчас меня гложут сомнения. Мне кажется, что я пошёл лёгким путём и лишил Соню шанса на нормальную жизнь, оставив её там, на краю света.

Михаил Юрьевич снова задумался, на этот раз надолго. Суздалев терпеливо ждал.

— Знаете, Никон Архипович, это сложный вопрос и на него нет однозначного ответа. Во время прошлой нашей встречи я сказал вам, что подобные состояния возможно побеждать должным уходом и любовью близких. Но мы с вами знаем, что самые близкие люди Сони и явились причиной помрачения её рассудка. Её опекуны — люди занятые. Да и вряд ли они готовы заменить ей отца и мать. Скорее всего, её отправят к нам, или в подобное учреждение, где о ней будут заботиться, но это и всё.

Её немота — её щит. Так цепляющийся за стебель травинки рассудок пытается уберечься от падения в бездну окончательного распада. Прошло много лет, и, судя по вашему рассказу, она нашла способ балансировать на краю этой пропасти. Она не говорит, чтобы не возвращаться в тот момент, когда её разум получил страшную рану при виде покончившего с собой отца. Что будет, если привезти её сюда и попытаться вернуть речь? Не разрушим ли мы то хрупкое равновесие, которого она достигла? Не погубим ли мы её окончательно? У меня нет ответа. Но мы с вами врачи, и знаем, что первое, чем следует руководствоваться в наших действиях — принципом «не навреди».

— Спасибо, Михаил Юрьевич. Вы, кажется, разрешили мои сомнения. Это очень ценно для меня. На днях вас, скорее всего, посетят наследники Стужина, и будут задавать тот же вопрос. Они сделают, как посоветуете вы. Что ж, остаётся надеться, что мы с вами не ошиблись.

Они ещё немного поговорили, и Суздалев откланялся, не став отнимать время профессора.