Книга Шах и мат, страница 18 – Джозеф Шеридан Ле Фаню

— Краше в гроб кладут! – резюмировал он. – Ничего, постепенно приду в чувство.

Руки его дрожали, как у похмельного или вымотанного малярийной лихорадкой. Он словно постарел на десять лет.

— Сам себя не узнаю, – продолжал Лонгклюз. – Типичный старый грешник; а ведь я так молод и невинен!

Издевку он адресовал самому себе; почти каждый в определенных ситуациях предается этой странной роскоши, вероятно закаляя нервы, дабы стоически принимать подобные циничные шутки от третьих лиц или, по крайней мере, не полностью списывать их на неприязнь. Кислая улыбка возникла на физиономии мистера Лонгклюза в холодном утреннем свете, чтобы тотчас уступить место признакам сумрачного изнеможения. Мистер Лонгклюз сник; вздох, долгий и глубокий, судорогой свел все его долговязое тело.

Бывают моменты – к счастью, они редки, – когда мысль о самоубийстве делается настолько отчетливой, что впору устрашиться; человека, который пережил такой момент, не отпускает ощущение, что Смерть глядела на него в упор. Вездесущность страдания – вот истина столь же банальная, сколь и непреложная. Смертный, если он богат, избавлен примерно от двух третей проклятий, тяготеющих над родом людским. Две трети – это много; но иногда и одна оставшаяся треть пропитана страданием, едва-едва посильным для бренной плоти. Мистер Лонгклюз, миллионер, имел, разумеется, толпы завистников. Исторгла ли грудь кого-нибудь из них столь же тягостный вздох в то утро или, может, нашелся такой, кому белый свет был еще гаже?

— Вот приму ванну – другим человеком себя почувствую, – решил мистер Лонгклюз.

Однако ванна не дала ожидаемого результата; наоборот, у Лонгклюза начался озноб.

— Да в чем же дело? Видимо, я изменился, – сказал он себе, списывая дискомфорт на течение времени: так осенью, когда убывает световой день, люди именно это явление винят в своей хандре. – Бывало, подобные сцены и вообще любые потрясения производили на меня эффект, по краткосрочности сравнимый с эффектом от бокала шампанского; а сейчас мне тошно, словно я принял яд или испил чашу безумия. Да меня же трясет всего – и руки дрожат, и сердце скачет! Я стал каким-то слюнтяем!

Завершив, наконец, свой туалет (весьма небрежный, к слову), мистер Лонгклюз, в халате и домашних туфлях, поплелся по лестнице в столовую. Вид он имел самый жалкий.

Менее чем через полчаса, когда мистер Лонгклюз еще сидел за завтраком, в столовую был препровожден Ричард Арден.

— По сравнению с вами, Арден, я в своем халате и шлепанцах выгляжу распустехой! – воскликнул Лонгклюз.

— Не надо извинений, прошу вас, – сказал Арден. – Это я пришел слишком рано – не посмел ослушаться дяди, который назначил мне встречу на десять утра.

— Не желаете ли закусить со мной?

— Охотно: я еще не завтракал, – со смехом согласился Арден.

Лонгклюз взялся за колокольчик.

— Вы в котором часу вчера ушли, Арден?

— Да почти одновременно с вами – то есть минут через пять-десять после окончания игры. Вы слышали – там, в клубе, человека убили? Я хотел взглянуть на него, но не пробился сквозь толпу.

— Мне в этом смысле повезло больше – я проскочил в первых рядах, – сообщил Лонгклюз. – Картина была преотвратная; меня до сих пор мутит. Вы легко представите степень моего потрясения, если я скажу вам, что убитый – тот самый недотепа-француз, о котором я вам рассказывал. Перед матчем мы с ним вели дружескую беседу – и вот он мертв! Прочтите – здесь все описано в подробностях; о, как же мне тоскливо! – И Лонгклюз протянул Ардену «Таймс».