Книга Последний шторм войны, страница 82 – Александр Тамоников

— Да вот так, чтобы по приказу сразу куда-нибудь на операцию прибыть. На работе всегда можно отпроситься, на здоровье слабое сослаться или на запой. Тоже помогает. Работать некому, каждая пара рук ценится.

— Почему вы не боялись, что вас кто-то узнает в лицо? Вы же с другом в полиции служили, вас многие могли видеть в полицейской форме да с немцами рядом.

— Так нас поэтому подальше от города и держали. А еще сказали, если что, если какой шухер будет, тогда нас на нелегальное положение переведут. Это вроде как сидеть и не высовываться.

«Пока хватит, — решил Коган. — Теперь все это надо проверить и обдумать. Понять, где врет, где недоговаривает и почему. Общий принцип понятен. Обычное дело — я не виноват, меня обманули, мне угрожали, заставили, я старался не стрелять и не попадать ни в кого. В воздух стрелял даже на расстрелах. Проходили, знаем». Коган полез в нагрудный карман гимнастерки и достал три фотографии Савченко, снятой с разных ракурсов. Он бросил их на кровать Якубе.

— Посмотри внимательно и скажи, где и при каких обстоятельствах ты ее видел.

Предатель долго крутил фотографии, старательно морщил лоб, делая вид, что вспоминает. Хотя и так понятно, что Савченко он не знает и никогда не видел.

— Вроде знакомая баба, а вроде и нет. Не могу вспомнить, гражданин начальник. Я это… повспоминаю, может, чего и прояснится в голове, может, вспомню.

— Ну-ну, — вставая со стула и пряча фотографии в карман, проговорил Коган. — Подумай на досуге. Дело полезное для здоровья, здоровье любит, когда говорят правду.

Следователь ушел. Якуба остался один и сразу ощутил, насколько это страшно, жутко, как в могиле — быть одному. Тишина. Только капли дождя стучат по подоконнику да где-то за стеной сдавленно стонет раненый. Якуба поймал себя на том, что старается даже не дышать или не может дышать. Он лежит с перебинтованной ногой, прикованный к койке, ощущая страх — липкий, не отпускающий. Этот энкавэдешник только что вышел, оставив после себя запах курева и тяжелое, как давящая на грудь гиря, воспоминание о тягостном разговоре. «Кончено, — шепчет ему внутренний голос, но Якуба тут же яростно отмахивается от этой мысли. — Нет, не может быть! Я же не предатель, я просто выживал… Да, служил у немцев, но кто в те голодные дни не гнулся? Все так делали. Все! Ну, может, и не все, я же не знаю, меня все бросили, — пытался оправдать себя Якуба. — Партизаны. Ну а я тут при чем, я не пошел в партизаны, побоялся, а меня в полицию заставили пойти. Как было отказаться, ведь убили бы сразу же, как других. Неужели есть такой закон, чтобы добровольно умирать? Партизаны умирали, — подсказал внутренний голос, — ты сам видел, как их расстреливают, а они плюют тебе в лицо. Ты стоял там. Ты знаешь, каково это. А теперь… теперь этот следователь и другие, которые там в машине были и всех перебили, те энкавэдешники, они ледяными глазами смотрят на тебя, как на мусор, который скоро выбросят в канаву».

Борис лежал на спине, сжимая простыню пальцами. Он чувствовал, что его ладони влажные, а сердце бьется так, будто хочет вырваться из грудной клетки. «Что они знают? Кто и что рассказал?» В голове мелькают лица: соседи по деревне, бывшие сослуживцы-полицаи, даже та девчонка из комсомола, которую он когда-то… Нет, лучше об этом не вспоминать. Вспоминать страшно, думать о будущем страшно, так страшно, как будто всем телом чувствуешь, что нет его, этого будущего. Только стенка и могила. Почему тогда на все это пошел, лучше бы тогда было умереть, хоть от шальной пули, и не было бы ничего этого. А ведь верилось, что немцы пришли навсегда и он хорошо устроился, надежно и сытно. И служба не обременительная. Необременительной она была, пока он не попал на первый расстрел.