Книга Последний шторм войны, страница 80 – Александр Тамоников

— Чтобы узнать, свободна Савченко или за ней ведется наблюдение. И мы красноречиво все сразу показали. Теперь Савченко нам здесь бесполезна для ловли на живца. Только вот для того, чтобы трупы опознавать.

— Нет, Миша, ты все же пессимист, — покачал Шелестов головой. — Мы благодаря этому узнали, что в диверсионном подполье, оставленном здесь, есть итальянцы. Не просто солдаты и офицеры итальянской армии, которые не успели уйти со своими во время нашего наступления в Крыму, а умышленно оставленные. И Ренцо Спинелли, и Тито Куарта — моряки, боевые пловцы из итальянской десятой флотилии спецопераций на воде. На воде, Миша, на воде! И мы не должны распыляться, мы должны четко понимать, что диверсия готовится против флота, а не города. Тем более что людей у них теперь стало меньше. Ты же не думаешь, что враг оставил в городе диверсионную группу в размере нескольких десятков человек?

— Не думаю, — покачал Сосновский головой. — Очевидно, основная группа — итальянские диверсанты. Обеспечение и прикрытие — немцы, плюс русские предатели из бывших полицаев и власовцев. И группа потеряла восьмерых. Теперь они будут очень осторожны и либо «лягут на дно», либо бросятся все взрывать, понимая, что практически разоблачены и советская контрразведка вот-вот их накроет и сможет предотвратить взрывы.

Борис Якуба лежал на кровати, и его серое землистое лицо почти сливалось с серой, сотни раз стиранной и хлорированной наволочкой. Рана заживала плохо, и Якуба боялся заражения крови, боялся смерти, как рассказал лечащий врач. Коган, одетый в форму с майорскими погонами, вошел в палату, осмотрелся, потом, подойдя к распахнутому окну, отодвинул занавеску и выглянул наружу. Якуба со страхом смотрел на этого человека, который вел себя так, как будто в палате никто не лежал, никого здесь не было, пустая палата, а раненый умер, и его унесли в морг.

— Страдаешь, бедолага? — спросил Коган, не поворачиваясь. — Помереть боишься?

— Я… — начал было Якуба, но поперхнулся, закашлялся, и, видимо, этот нездоровый кашель отозвался болью в раненой ноге. — Болит… Очень!

Коган усмехнулся и, повернувшись, стал смотреть на Якубу, заложив руки за спину. Он смотрел и понимающе кивал. И это молчание, эта пауза тяготила предателя, кажется, еще больше. Наконец Коган подошел к кровати, подвинул стул и, усевшись на него, закинул ногу на ногу.

— Ну, поговорим, лишенец? — спросил оперативник, покачивая носком начищенного до блеска сапога.

— Я все расскажу, поверьте, — торопливо заговорил раненный. — Мне никакого резона нет идти под расстрельную статью. Я снисхождения власти хочу добиться, доказать, что раскаялся, осознал и готов отсидеть любой срок, который мне справедливо назначит народный суд.

— Ну готов или не готов, а сидеть придется, — равнодушным голосом отозвался Коган и зевнул с видом человека, которому тягостно и скучно, и он только и думает о том, чтобы закончить эту процедуру и заняться чем-нибудь более приятным, например, вкусно поесть и выпить хорошего крымского вина!

Якуба совершенно точно уловил это состояние следователя, настолько в нем самом сейчас было обострено желание жить и ощущение угрозы своей жизни. Нет ничего более страшного, вызывающего состояния обреченности у узника, чем равнодушие к его судьбе следователя или иного допрашивающего лица. Или охранника, который приносит миску еды.