Книга Закон чебурека, страница 33 – Елена Логунова

— У кактусов есть плоды? — удивилась я. — Они же вроде даже цветут раз в сто лет.

Трошкина, шокированная моим невежеством, аж ложку уронила. Бабуля подняла ее и покачала в воздухе, будто примериваясь стукнуть меня по лбу:

— Дюша, как можно не знать? Конечно, у опунций есть плоды, так называемые шишки, и они не только съедобны, но даже вкусны.

— К тому же полезны: шишки опунции снижают уровень сахара в крови, способствуют выделению инсулина, восстанавливают обмен веществ, помогают при ожирении и язве, — отбарабанила умница Трошкина. — И это самые дорогие фрукты на местном базаре!

— Потому что они вкусны и полезны? — За разговором я с удовольствием уплетала кашу, тоже и вкусную, и полезную.

— Потому что их трудно собирать, — вздохнула Алка, как будто ей самой не раз доводилось это делать. — Плоды опунции покрыты почти невидимыми тоненькими колючками, которые очень больно впиваются в кожу.

— Именно поэтому даме посоветовали положить их в чашки бюстье, — снова взяла слово мамуля.

— Странная идея, — оценила я.

— Вовсе нет, — не согласилась бабуля. — Был когда-то такой старый добрый дачный лайфхак: мы с твоим дедом из бюстгальтеров делали систему поддержки для особо крупных томатов, сорта «Бычье сердце» например. Ну а дама смастерила охранную систему от угона. Разумно: едва прикоснувшись к колючкам, похититель бюстгалтеров должен был отказаться от своего гнусного намерения.

— И он отказался, — подтвердила мамуля. — Свой третий бюстик дама отстояла.

— Так почему ты хохочешь? Тут надо аплодировать стоя — такой героический эпос, — не поняла я.

— А потому что дама снова вышла в чат с вопросом: что теперь делать, как избавить чашки бюстье от колючек? Она уже их и пинцетом собирала, и пылесосила, и в машинке постирала, но они не утратили остроты, только перешли на другое белье, включая нижнее. — И мамуля снова захихикала.

— Вот это, я понимаю, ужастик! — поежилась впечатлительная Трошкина, вообразив себе кактусовые трусы.

В тот момент раздался густой колокольный звон, весьма неожиданный в мусульманской стране.

— Это что такое? — аж подпрыгнула мамуля.

— Полагаю, дверной звонок, — рассудила бабуля — наш спец по звонкам — и стала спешно подниматься: — Неужто Витя?

— Я открою! — в один голос сказали мы с Трошкиной и побежали к двери, толкаясь локтями.

Нет, это был не Витя, какой-то другой дед, постарше. На вид лет семидесяти, с лысой загорелой головой, гладкой и блестящей, словно полированное красное дерево.

Одет он был в длинную красную майку с гербом СССР, из-под которой выглядывали джинсовые шорты с замахрившимися краями, в одной руке держал полотенце, в другой — плетеное кресло.

Набор аксессуаров вызывал интерес. К тому же кресло дед крепко держал за ножку, будто оно резво пробегало мимо, а он его ловко изловил и поволок, как добычу.

— Мераба, — вежливо сказала ловкому и добычливому деду благовоспитанная Трошкина.

Она уже успела выучить турецкое приветствие.

— Мы не рабы, рабы не мы, — сердито ответил ей дед, то ли не дослышав, то ли не желая быть вежливым. — Это ваше?

Он потряс в воздухе полотенцем как флагом.

— Замрите! — велела я, чтобы иметь возможность рассмотреть его колышащийся стяг. — Нет, это не наше.

— Судя по кисточкам, это местное, турецкое, а мы с отечественными прилетели, — объяснила Трошкина. — И в бельевые шкафы тут еще не заглядывали.