Книга Скажи им, что солгала, страница 138 – Лора Леффлер

Стоимость твоих работ взлетела до небес. Кейп уничтожил негативы, которые выкрал из нашей квартиры, – полиция нашла остатки у него в номере отеля вместе с шарфом от «Эрме», – а это означало, что каждый снимок уникален. Дэниел Марксон, теперь твой галерист, задрал цены на них так, что одно фото стало стоить больше маленького желтого домика в Огайо. Никто не удивлялся. Всем было ясно, что продаются не только снимки – продается шум, спровоцированный тобой. Сенсация. Ты стала сенсацией, Уиллоу. Прекрасной и трагической. Со смертью в конце.

Какое-то время я тоже была им нужна. Мой черно-белый портрет, который ты сделала в метро, опубликовали в «Пост»,рядом с фото вас с Кейпом. Заголовок гласил: ХУДОЖНИКИ МРАКА, а содержание было откровенно непристойным. Репортеры звонили мне и просили комментариев. Фотографы гонялись за мной несколько недель. Оно и понятно – я единственная осталась в живых, – но ты бы гордилась мной, Уиллоу. Я молчала. Я ничего не сказала им.

Тебя нашел хозяин квартиры – в том самом заросшем сорняками дворике, который называл своим садом, – завернутую в одеяло с монограммой, уже отнюдь не белое. Твой труп, в неглубокой могиле, трехмесячной давности, – раздутый, разлагающийся, уродливый. Твоя кожа из синей стала зеленой, потом охряной; из нее сочилась жидкость. Зубы не держались в челюстях, ногти с жемчужным лаком плавали в вонючей луже размякшей плоти.

Прекрасная Уиллоу Уитмен, уже не прекрасная.

Мы узнали обо всем, потому что хозяин квартиры потратил целый рулон фотопленки, снимая тебя с разных ракурсов, прежде чем вызвать полицию. Я слышала, что он продал негативы за полмиллиона долларов, но лично не спрашивала, потому что мы с ним больше ни разу не виделись.

Я много плакала, потому что правда была неумолима. Ты всю жизнь положила на то, чтобы оказаться фотографией в раме, и ты добилась этого, Уиллоу, – твое лицо было повсюду. Твои снимки будут жить вечно. Но твояжизньбыла окончена.

Нечестный обмен, как по мне.

Акт исчезновениязанял два полных этажа в Фонде Эндрюс. На открытии яблоку негде было упасть. Твой отец выглядел как отец невесты, с влажными глазами; Лиэнн держала его под руку. Твоя мать унаследовала авторские права. Райан, и Хелен, и Филип Рош, и Дэниел Марксон в чертовом шейном платке. Представители аукционных домов и музеев, включая двоих кураторов из МоМА, явились благословить твою канонизацию. Я знала об этом лишь потому, что видела фото Патрика МакМаллана на развороте, посвященном выставке, в «Интервью».

Я сидела дома. Не в нашей квартире – моя нога не ступала на Конгресс-стрит ни разу с того дня, – а у Бумера в Чайнатауне, где я провела шесть месяцев, собирая себя по кускам. Когда смогла, я вернулась на работу, Реджина угощала меня «Сансерром» и вытаскивала из моей скорлупы, пока я не поняла, кто я такая и кем была ты. Реджина помогла мне разобраться в чувствах к тебе – как я спутала зависть с желанием и любовью, получив в результате нечто близкое к ненависти.

В январе я подала документы в магистратуру Йеля – под вымышленным именем во избежание любых ассоциаций с тобой. Я не приложила к ним то панно на двери – наш общий портрет, так и оставшийся в квартире, – и даже не зашла за снимками в фотомастерскую. Вместо него я отправила «Прилив».

В Нью-Хейвене я начала серию картин с использованием ткани – старой одежды из «Гудвилла», которую раскрашивала, разрезала и нашивала на холст, как мозаику. Мои новые работы были монументальными, огромными и затейливыми, как лоскутное одеяло, и на всех были городские виды: аккуратный ряд таун-хаусов, небоскреб, толпа в Центральном парке.

Наверное, я могла бы отослать их в галерею и тем самым дать старт своей карьере, но я этого не сделала. Потому что, когда Генри увидел их, его глаза загорелись ярче, чем за все последние годы. А когда я спросила, не хочет ли он их для своей комнаты, он кивнул, всего лишь раз, и кинулся обнимать меня.

Ты ошибалась в самом главном, Уиллоу. Ты считала, что твоя сила – лишь в молодости и красоте. Я тебя не виню. Правда не виню. Мужчины, которые использовали тебя, подвергали насилию, – они хотели, чтобы ты в это верила. Хотели, чтобы все мы, девушки, верили, что наша ценность только в этом. Твой отец был прав. Они уничтожилитебя. Превратили в чудовище.

Потому что осталось нечто, о чем я умолчала. То, что сказал тогда Кейп, у нас в квартире, и что преследует меня все эти годы: Гребаный перформанс.

Я не сообщила в полицию, но он был прав.

Кейп стал орудием, которое ты использовала против себя. Ты испытывала всех нас, как испытывают новые изобразительные приемы, чтобы проверить, как далеко мы сможем зайти. Кейп прошел проверку. Оказался тем, кому было что терять. Он и должен был отнять у тебя жизнь, когда ты скажешь. А остальные просто исполнили свои роли.

Ты получила все, чего хотела, Уиллоу.

Но все в порядке.

Обещаю, я никому не скажу.