Книга Роман Марсо Миллера, страница 26 – Марсо Миллер

Марсо тоже был откровенен со мной, когда мы качались на волнах Лемана в нескольких сотнях метров от берега. Вдвоем, на их катере, который они с Сарой швартовали у своего причала в конце сада. Однажды, перед тем как надеть маску и зажать зубами загубник регулятора, он произнес слова, которые до сих пор не дают мне покоя:

— Опасно погружаться в прошлое. Окажешься слишком близко, и уже никогда от него не отделаешься.

Люди всегда винят себя в трагедиях, которых можно было избежать.

Потом он, как обычно, упал в воду спиной вперед, как аквалангисты. Я оставалась одна в старенькой посудине Миллеров. Смотрела, как гибкие ласты Марсо исчезают в глубине кристально чистых вод Лемана. Я включала таймер на сорок пять минут. Сорок пять минут, за которые Марсо подплывал к отцовскому самолету, лежащему на дне, в нескольких десятках метров от поверхности.

У нас с ним была особая связь, потому что я не застала ни его отца, ни его сестру Жад. Я была посторонней в их стае. Непричастной к их истории. В отличие от Сары, Роллена и Алексиса, меня лично эти трагедии не коснулись. Минуты шли, и пузырьки исчезали на поверхности воды. Он погружался в мир теней и горя. Я была единственной, кто мог сопровождать его, он выбрал меня. Сама я старалась, наоборот, избегать своих навязчивых воспоминаний. И эта его сторона пугала меня и в то же время притягивала. Он никогда не рассказывал мне о том, зачем спускается на дно озера. Эти вылазки мы хранили в секрете, может быть, Сара о них догадывалась, но никогда об этом не говорила. Он всегда нырял с целым мешком инструментов. Я воображала, что он приводит в порядок останки самолета, очищает его от планктона и водорослей, может, даже залезает внутрь, например, чтобы помедитировать в тишине и одиночестве, ощущая давление толщи воды. Я никогда не пыталась что-то у него разузнать, боясь, что чары рассеются. Кроме того, для меня воображение всегда было важнее фактов. Я представляла себе его на глубине и терпеливо ждала, чтобы помочь ему забраться на борт после его таинственных погружений, о которых он предпочитал не распространяться. Через сорок пять минут он всегда поднимался. Сначала появлялись пузырьки – следы его дыхания, потом в мутной синеве озерных глубин все четче вырисовывался его силуэт. Нашел ли он то, что искал? Оставил ли на дне невыносимое бремя страдания, которое я замечала в его взгляде? Верно одно: из своих одиноких путешествий он возвращался более молчаливым, чем прежде. Чтобы вернуть его к действительности, шума мотора не хватало. Его глаза заволакивал туман, взгляд становился отрешенным, мысли витали где-то далеко. Он напоминал мне ребенка, который потерялся или находится в состоянии посттравматического шока. И я отвозила его на берег.

Я слышала выступления Марсо на телевидении, он блистал в литературных передачах и интервью, а когда ведущие задавали ему вопрос: “Марсо Миллер, где вы черпаете вдохновение?” – он делал паузу, прежде чем ответить. Секунды две-три. Однажды пауза затянулась. Критики не упустили это из виду и использовали, чтобы уколоть его, обвинив в тщеславии, в желании покрасоваться, выпендриться. Я знала, что это не позерство. В эти моменты, как и в те, когда он через силу произносил несколько слов о Жад, у него на лице появлялось выражение растерянности, такое же, как после всплытия. Казалось, с него падала маска, которую он обычно носил на публике. Да, он постоянно врал журналистам, надо признать, талантливо врал, он их дурачил. У него был острый язык и отличное чувство юмора, но он лгал. Он поразительно умел притворяться обезоруживающе искренним, потому что отчасти таким и был – но только отчасти. В тайне, которую он свирепо охранял, которая была источником его творческого вдохновения и, может быть, самой сокровенной его частицей, было что-то пугающее.