Книга Утро морей, страница 47 – Влада Ольховская

— Даже после того, что случилось с Дашей?

— Даша жива и здорова, скоро она снова найдет работу. Мне этого достаточно.

— Я тебя понимаю… Ладно, хорошо, что мы поговорили, не люблю недомолвок. Иди работать, извини, что отвлекла ради таких мелочей!

— Пустое.

Они не говорили ни о каком соглашении напрямую, но обеим все было ясно. Даша наверняка скоро найдет работу, больше ее гнать не будут — если она будет молчать. С Никой то же самое. Она доказала, что ее лучше держать близко.

Понятное дело, работать ей станет сложнее. Наверняка ей больше не будут давать интересных заданий, да и отношения с другими журналистами изменятся. Но она будет при деле, и, пока она молчит, ей не придется враждовать с той громадой, которая таится в тенях.

И это хорошо. Битвы за справедливость и мир во всем мире Ника предпочитала оставить другим. Ей же хотелось просто жить спокойно.

* * *

Он потерял в этой проклятой дыре три недели жизни. Но Макс уже убедился, что это не предел. Он правильно сделал, что затаился, изобразил покорность. Были и те, кто этого сделать не додумался, и они поплатились за свое упрямство.

Макс внимательно наблюдал за отделением буйных, откуда перевелся он сам. Оказалось, что здесь никого все-таки не убивают. А еще оказалось, что смерть — это не худший исход.

Те пациенты, которые отчаянно держались за свою ненависть и отказывались смиряться, получали нечто большее, чем замгарин. Макс не знал, что именно, в клинике старались избегать ярлыков и этикеток. Но после нескольких уколов этой дряни пациенты становились тихими и смирными. Они готовы были часами лежать на кровати и пялиться в потолок, будто не было в мире зрелища прекрасней. Если же они поднимались на ноги, преимущественно по воле санитаров, они бродили по коридорам безвольными болванчиками.

При этом уколы прекращались, а просветление не наступало, процесс был необратим. Когда Макс осознал, что чувствует человек, которого пуля задела по касательной — и не более того.

Теперь ему требовалось вести себя в два раза осторожней. Если врачи поймут, что замгарин на него не действует, свои уколы он получит сразу же, тут без вариантов. Макс внимательно наблюдал за другими пациентами и копировал их поведение. Он уже понял, что нужно подавлять только эмоции — но не мысли. Никто здесь не становился глупее, они свободно общались, играли в шахматы, читали книги, строили планы на будущее.

А главное, никто из них не проникся любовью к замгарину и его создателям. В этом был подвох, который Макс чуть не упустил. Если бы он вдруг заявил, что нет в мире ничего милее этих таблеточек, его игру мигом раскрыли бы.

Нет, память пациентам не изменяла, они знали, что замгарин принес в их жизнь проблемы. Они смирялись с тем, что им придется регулярно его принимать, чтобы вернуть своих близких и получить место в цивилизованном обществе. Как только врачи приходили к выводу, что пациент движется в нужном направлении, его вызывали на комиссию. Кого-то после этого возвращали на лечение, но многих все-таки выпускали на свободу.

Прошло больше трех недель, прежде чем Макс получил приглашение на такой экзамен. Встреча проходила в большом светлом зале. За длинным столом собралась комиссия из пяти врачей, а перед ними поставили стул для пациента. Ты на виду, укрыться негде, а из-за высоких кресел получается, что врачи смотрят на тебя свысока, а ты сидишь перед ними, поджимая коленки, как проштрафившийся школьник. Макс понимал, что это не случайно. Здесь ничего случайного нет.