Книга Внутри, страница 36 – Влада Ольховская

Понятно, что есть пары, где «детка» друг к другу обращаются постоянно. Но у нас с ним такого никогда не было, да и не подходило ему это слово. «Детка» — это гламурный мальчик с напомаженными волосами, в розовой рубашечке да с красной ниткой на запястье, для меня всегда так было. Но не Руслан, он ни внешне, ни внутренне не «детка».

И все равно я говорила это ему.

— Детка, пора мыться.

— Детка, пересядь, пожалуйста.

— Детка, я сейчас вернусь.

Сначала я еще пыталась перестать, а потом поняла, что это безнадежно, по-другому уже не будет. Я просто не видела в нем того Руслана, которым он был раньше и которому не подходило это слово. А нынешнему обитателю моей квартиры было все равно, как я к нему обращаюсь.

Я понемногу привыкала к жизни с ним, к тягучей и ужасной новой жизни. Я закончила оформление документов, выслушав в свой адрес сотню замечаний и упреков. Я запомнила, когда нужно давать ему лекарства, и больше не сверялась с составленным мною же графиком. Я нашла телефон нескольких социальных работниц — единственных, с кем я имела право оставлять Руслана, пока я занята.

А оставлять его одного я больше не собиралась. У него просто какая-то суперспособность обнаружилась: он калечился на ровном месте! Я так и не разобралась, откуда у него взялся тот здоровенный кровоподтек. Но это хотя бы можно было объяснить тем, что меня не было рядом и я за ним не следила. Так ведь история повторилась! Я то и дело замечала на его теле новые синяки и ссадины.

Соцработницы клялись и божились, что глаз с него не спускали. Хотя, подозреваю, они твердили бы то же самое, если бы были действительно виноваты. Я верила им не поэтому, просто синяки появлялись и когда я с ним сидела. Утром еще не было, а вечером смотрю — пятно! И это при том, что, пока я работала, он просто сидел рядом и ничего не делал.

Я не представляла, как это можно объяснить. Мне оставалось убеждать себя, что он делает это, когда я отворачиваюсь. Глупо, да, но все лучше, чем «они просто появляются»! Мне даже посоветоваться было не с кем, кроме Наташки, потому что если бы я показала Руслана в таком состоянии другим врачам, они начали бы вопить, что я его бью. Мол, держу ради пособия, а сама издеваюсь над больным человеком!

Люди очень любят считать чужие деньги, а судят в основном по себе.

Я снова и снова повторяла себе, что справлюсь, это прекратится, у меня все получается и со мной ему лучше, чем было бы в больнице. Это превратилось в мою личную мантру, и она даже помогала. Я отказывалась сдаваться и убедила себя, что все не так уж плохо.

А однажды утром я подошла к нему, чтобы разбудить, и обнаружила, что одеяло заляпано кровью.

Не знаю, когда мне последний раз было так страшно. В больнице, рядом с местом гибели санитара, и то меньше! Руслан, неподвижно лежащий передо мной, и эта кровь на одеяле… Да у меня чуть сердце не остановилось! Сколько бы я ни сокрушалась, что мне тяжело, в этот миг я четко поняла, как я не хочу его потерять.

К счастью, тревога оказалась ложной… По крайней мере, самое худшее не произошло. Он был жив, и он проснулся, когда я коснулась его плеча. Но и кровь мне не померещилась!

Осмотрев Руслана, я обнаружила у него на груди совершенно жуткий порез: глубокий, воспаленный, с рваными краями. А рядом не было ничего, обо что он мог бы так порезаться! Руслан казался все таким же сонным, будто эта чудовищная рана его не беспокоила. А мне было страшно смотреть на него, страшно прикасаться! Я боялась, что моих скромных медицинских познаний тут просто не хватит, поэтому сразу позвонила Наташке.