Книга Благословенны ночи Нергала, страница 61 – Влада Ольховская

Но до спальни она так и не дошла. Перед ней будто само собой возникло темное пятно, а в следующую секунду Лорена почувствовала, как ее одним сильным ударом по лицу отбрасывают к стене.

Она не удержалась на ногах, повалилась на пол. Голова гудела, рассеченная губа пульсировала болью. Слезы слетели с ресниц, к миру вернулась четкость. Вот тогда Лорена и увидела, что к ней неспешно подходит Глашатай Теней.

Она не двинулась, не пыталась сопротивляться. Не находила за собой такого права – да и не могла, слишком сильным был удар. А Глашатай не стал ждать, пока она придет в себя, он поднял ее, перехватил за шею, так, что ноги девушки оторвались от пола.

Он снова был без маски, но от этого стало только хуже. Даже искусственный оскал звериного лика не напугал бы Лорену так, как его лицо. На этот раз он не был каменным изваянием, холодным и бесстрастным. Но и буйному гневу он не поддавался: не раскраснелся, не орал, брызжа слюной, не выпучивал глаза. Его ярость была ледяной, как снега на вершинах Обретенных гор. Лорена еще никогда не видела подобного, ни у кого. Эта ярость будто скользила под кожей, изменяя черты совсем чуть-чуть, выдавая себя напряжением, дрожью, звериным движением ноздрей, вбирающих воздух, побелевшими губами.

Глашатай Теней был воплощенным гневом – но гневом справедливым, и Лорена впервые в жизни понимала своего врага.

— Вы это сделали, – произнес он. Она впервые слышала его голос, негромкий, спокойный, но пробирающий до костей. – Такие, как ты, а значит, и ты тоже. Они смогли уйти – а ты радуешься их победе?

Он душил ее. Глашатай был достаточно силен, чтобы одним движением свернуть ей шею, однако он явно не желал делать казнь быстрой. Он отнимал у нее воздух постепенно, и ее тело невольно дергалось, пытаясь обрести свободу. Говорить было трудно, легкие горели огнем, и все же Лорена пересилила себя, заставила ответить.

— Я не радуюсь… И я бы не хотела, чтобы умерли дети!

— Ложь. – Он тряхнул ее так, что у Лорены потемнело в глазах, но даже теперь не повысил голос.

— Это… правда… Я не воюю с детьми… Я бы никогда… Ты думаешь, я боюсь смерти? Нет, я бы умерла там… перед вашей дикаркой… за честь офицера! И я ненавижу тебя… Я хочу, чтобы ты корчился в муках и захлебнулся собственной кровью… Хочешь убить меня – убей за это! Но не за детей… Их бы я не тронула… никогда… На их месте должен был быть ты…

Вот и все, что она могла сказать – вся правда, что у нее осталась. Лорена и сама не понимала, как ей, хрипящей, задыхающейся, удалось произнести столько слов. Но она должна была сказать, перед ним она унижаться не собиралась, да и смерти давно уже не боялась.

Глашатай не спешил отвечать. Он молчал, разглядывая ее – кажется, целую вечность. Должно быть, наслаждался зрелищем, ведь Лорена наверняка выглядела ужасно: красная, задыхающаяся, заплаканная. В глазах темнело, жизнь ее стремительно покидала. Глашатаю даже не нужно было ничего больше делать, просто подождать…

А он принял другое решение. Он отпустил Лорену, презрительно швырнул на пол, будто она была жалким насекомым. Она свернулась там, у стены, пытаясь отдышаться, погасить пожар в легких блаженной прохладой чистого воздуха.

Он ничего больше не делал, не говорил, Глашатай просто ушел, оставив ее беспомощно плакать на полу. Впрочем, надолго одна она не осталась. Сквозь слезы Лорена заметила движение, а присмотревшись, обнаружила, что к ней осторожно приближается Нинки – детеныш сейкау, которому позволили дожидаться смерти в этом доме.