Книга Минская мистика, страница 87 – Влада Ольховская

Хатнику такая обстановка наверняка казалась уютной, внушающей спокойствие. А вот водяному бы это не понравилось… К тому же Гончуков был крупным мужчиной, ему негде было устроиться на ночлег в этой клетушке!

Макаров остановился в комнате, которая ему, пожалуй, казалась гостиной. Он уселся на металлический ящик, застеленный старым ковром. Рада и Пилигрим остались у двери, садиться здесь было слишком опасно – обрушиться могло все и сразу.

— Мне нужно было рассказать правду в самом начале, – признал Макаров, обхватив голову руками. – Как только стало известно, что Толя пропал… Но, когда ко мне пришли из градстражи, я смалодушничал. Это же преступление! Я подумал, что только подставлю его… У Тольки и его жены были не идеальные отношения, хоть и нормальные. Я решил, что он не пропал, а захотел отдохнуть от нее. Сам явится потом, а окажется, что я его выдал – и что тогда? Проблем не оберешься! Я промолчал… Но это не оправдание. Проходили дни, а он не возвращался. Всем стало ясно, что он пропал… И я думал о том, что должен пойти в градстражу. Думал каждый день! Сегодня вот тоже думал… Я как будто чувствовал, что вы придете!

Становилось все любопытней. Ни градстража, ни жена пропавшего водяного не подозревали Макарова ни в каких преступлениях, да и Гончукова тоже. Раде хотелось встретиться взглядом с Пилигримом, понять, думает ли он сейчас о том же. Но – нельзя, оба они должны были изображать уверенных представителей градстражи, которые и так о многом догадывались.

— Давайте по порядку, – предложила Рада. – Если изложите все сами и нам не придется вытягивать из вас детали, может, нам не нужно будет вас задерживать.

Это определенно взбодрило Макарова, да и понятно, почему – по той же причине, которая заставила его молчать до последнего. Хатники плохо переносили заточение, куда хуже, чем другие представители нечисти. Ему даже на пару дней было страшно попасть на чужую территорию, а уж надолго… Вот он и вступил в битву с собственной совестью.

Зато уж теперь-то он не молчал, и появились детали, которые многое меняли.

Водяному и хатнику действительно не о чем было говорить ночи напролет – и они не говорили. Просто Гончуков, всю жизнь проживший у реки и не привыкший ни в чем себе отказывать, не мог надолго оставаться вне воды. Он начал проситься домой, однако его жена не желала идти на уступки – ей давно хотелось погулять по столице и увидеться с друзьями.

В итоге он не выдержал. Гончуков уговорил старого приятеля показать ему какой-нибудь тихий спуск в Свислочь. Водяной прекрасно знал, что принятие истинной формы и плавание в главной городской реке под запретом для всех, никаких исключений. Однако он был уверен, что если его не поймают, то и не страшно.

— Я пытался его отговорить! – заявил Макаров. – До последнего объяснял, что это отвратительная идея… А он – ни в какую. Ну, я и показал ему, где спускаться… Зачем портить отношения?

Гончуков ходил не к приятелю, он ходил к реке. Макаров просто прикрывал его перед женой – если она звонила, заверял ее, что все в порядке. А в ту ночь, когда водяной исчез, хатник его даже не видел. Но, когда к нему пришла градстража, он еще был уверен, что ничего плохого не случилось, потому и подтвердил уже привычную ложь.

Ну а дальше началась его долгая дуэль между трусостью и совестью.