Книга Скала и ручей, страница 52 – Татьяна Николаева

Я часто смотрю на Элину и сравниваю ее с тобой. Вы почти ровесницы, но ей далеко до твоего терпения и мудрости. Для других мужчин она, наверное, красивая. А я разучился видеть внешнюю красоту, она для меня ничего не стоит. Только чувствую, что Элина либо очень наивна, либо зачем-то притворяется. Она повторяет ошибки своей сестры. Или нарочно ведет себя точно так же, лишний раз доказывая, что все не просто так. И это происшествие в доме — мне явно не договаривают.

…Последнее время от камней очень болит голова. Я с трудом просыпаюсь и ночами долго лежу без сна, и обереги не помогают. Шаман сказал, что темные духи снова приходят в наш мир, а если объяснить это рационально — просто мир не становится лучше. Помнишь, я говорил, что люди хотят перемен, чтобы найти покой? Так вот, если поменять слишком многое, к началу уже не вернешься.

Дышать было трудно, как будто тысячи ледяных иголок вонзились в грудь. Разреженный морозный воздух с трудом позволял даже открыть глаза: вокруг светились белизной снежные склоны. Вертикальные стены с отражением неба.

Ветер хлестал в лицо и рвал волосы, но холодно не было. Только солнце на снегу слепило глаза, и от пронзительной тишины звенело в ушах.

Одновременно он стал всем и ничем. Стоял в воздухе без опоры и не чувствовал собственного тела — не мог глубоко вздохнуть, но ощущал, как медленно и глухо бьется сердце о грудную клетку. Вернее, оно даже не билось: скорее, едва шевелилось, поворачиваясь, как потревоженная тектоническая плита, и больно врезаясь в ребра изнутри.

Ветер холодом скользнул по его щеке и улетел, сырой и напитанный влагой. Слезы лились сами, как бесконечный ручей, и он не мог их смахнуть, потому что не чувствовал рук. Но вот что-то мягкое и теплое коснулось обнаженной груди, принимая в себя этот ветер и холод, что не давали дышать. Первый луч рассветного солнца скользнул по белым склонам, тронул золотом края живого тумана, и облако, прилегшее было на грудь пушистым котенком, поползло вниз по вертикальному снежному кулуару, напитываясь влагой и холодом.

Вскоре оно совсем исчезло, скрывшись в далекой белизне внизу. И вновь стало пусто, темно и холодно, и только ветер слизнул мокрую дорожку, остудив лицо и грудь ледяным порывом. А внутри оживало, шевелясь медленно и едва ощутимо, каменное сердце.

Словно со стороны он видел себя: прямая спина — ледяная вертикаль, широкие плечи — разлет перевалов, первая ранняя седина, ставшая холодным серебристым инеем. Вместо щетины на заросшем, давно не бритом лице — густые кедры, потемневшие от дождей и бурь. Вместо крови по венам течет брусничный сок. И там, где должно биться сердце, бьются камни, потревоженные бегущим с вершины ручьем.

Ветер вернулся, ласково пролетел совсем рядом, и он медленно и трудно открыл глаза. Пронзительная белизна отступила, на миг сменившись темнотой, а потом появилось встревоженное веснушчатое лицо склонившейся над ним Элины. Едва встретившись с ним глазами, она с облегчением вздохнула и отняла от его лба холодную мокрую тряпку.

— Я так испугалась, — прошептала она дрогнувшим голосом.

— Я же говорил, что сейчас очнется, — отозвался Федор. — Принеси еще воды. Ринат, друг, ну ты как?

Он поднялся не без труда, опираясь на локоть, сел. По-прежнему они оставались под тем самым кедром, только кто-то заботливо натянул над ним тент, переложил на мягкие спальники и устроил под головой куртку. Откуда-то слева тянуло паленым: Рома колдовал вокруг котелка, варил нехитрый обед. Ринат невесело усмехнулся: стоило только показать силу и невольно довериться в слабости, стоило только один раз повысить голос и не оставить права выбора, как его тут же записали в друзья и перестали воспринимать исключительно в качестве наемного проводника.