Книга Большая птица не плачет, страница 109 – Татьяна Николаева

— А почему Церинг тогда тебя бил? — нахмурился Мирген. — Если ты подставился не перед ним?

— Потому что я поднял оружие против него. Это предательство, — спокойно отозвался Панг. С того дня, как они наткнулись на отряд гийнханцев, прошло несколько дней, и он уже не хромал, только изредка потирал ушибленные ребра, незаметно от жены морща лоб. — Но я тогда не думал. Вы меня приняли… как чужака. Это дорогого стоит. Я с ним уже потом поговорил, повинился. И поручился за вас.

— Повинился⁈ И тебе… это ведь унизительно, стыдно!

— Унизительно? — изумление мастера-гончара было самым искренним. — По мне, так лучше день постыдиться и десять лет пожить, чем быть убитым за день гордыни. Пусть мне будет стыдно, зато я домой приду, к семье. Да, снежные птицы… Но когда они еще душу обратно притащат? Васанта состарится, Парвати вырастет. А пока что я нужен им.

Мирген слушал молча и все больше дивился этому человеку. Панг успел показаться ему и врагом, и другом, и льстецом, и трусом, но теперь он видел мудрого человека, который немало пожил, но и на небеса не торопился, думая о своих родных. Среди молодых, мечтающих о славе, гордящихся своей поднятой головой, он выглядел странно, не боясь ни унижений, ни слабости, и, слушая его, Мирген даже подумал — быть может, это и есть настоящая, преданная любовь, способная стерпеть все, только чтобы подольше побыть рядом с теми, кто дорог, пожить и порадоваться вместе с ними? Ему не нужна была слава, он жил небогато, но и в золотых тенге не нуждался, а главным сокровищем вполне справедливо считал свою любимую жену и красавицу-дочь.

И Мирген вдруг осекся в собственных мыслях, одернул себя, будто руку кипятком облил — с какой это стати ему думать о чужачке и называть ее красавицей?

— Тебе трудно меня понять. Я знаю, — Панг неожиданно серьезно посмотрел на него, обернувшись к нему у выхода. — Ты привык, чтобы все просто. Но жизнь, сынок, штука сложная.

Мирген дернулся, будто его ударили.

— Как ты сказал?

— Сложно, говорю, жить на свете, — повторил мастер. — Выбирать приходится. Между тем, что правильно, и тем, что легко.

Миргена задело не это, но он промолчал. Вполне возможно, что мастер забылся и не хотел сделать ему больно. К тому, что люди иногда ошибаются, а не нарочно пытаются навредить, он уже постепенно привыкал.

Пока он расправлял холщовую занавеску и отмывал руки от приставших комьев серой глины, по горам разлился закат. Солнце село на ледник и растаяло, потекло вниз расплавленным золотом, и мокрая после дождя долина заблестела от этого золота, и море красиво потемнело, из ярко-синего сделавшись темно-изумрудным. Панг и не устал будто: уже устроился на корточках у стены и принялся точить нож о брусок. Жесткая и сильная рука ходила взад-вперед, и с каждым движением лезвие становилось острее, тоньше, опаснее. Было здесь нечто завораживающее: как камень снимает с металла невидимую глазу пыль, как нож начинает поблескивать в лучах, как рука, привыкшая к мягкой глине, с той же нежностью касается твердой стали.

Наконец он встал, протянул нож Миргену рукоятью вперед.

— Держи.

Нож оказался тяжелым, с широким лезвием и костяной рукоятью, удобно ложащейся в ладонь. Охотник взвесил его на руке, привыкая: его собственные ножи были намного меньше и легче, а этот, пришедший от юго-восточных племен, поначалу показался неудобным, но зато надежным.