Онлайн книга «Последняя битва»
|
— Да так… Раничев сел рядом, погладил жену по плечу. — Знаешь, в том, твоем мире, мы частенько вместе в гости хаживали. Песни веселые пели, плясали – до того славно! Да и раньше бывало, с подружками… А сейчас, здесь? Сижу вот, как сыч, одна. — Одна, говоришь? – Иван неожиданно улыбнулся. – А знаешь что? Завтра ведь праздник в Обидове. — Да знаю, день праведника Иова Многострадального. Молиться все будут, в колокола бить. — Да нет, – качнул головой Раничев. – Я не про этот праздник. Староста Никодим Рыба сыну своему, Михряю, помог избу срубить, женится Михряй по осени. — Быстро срубили. — Так сруб-то давно уж был. Крыши вот навели, полы настелили. Добрая вышла изба, высокая, на подклети. Евдокся посмотрела на мужа: — И на ком же Михряй женится? Кого ему сосватали-то? — Не знаю точно. Кого-то из Гумнова. Говорят, хорошая девка. — Из Гумнова?! Так гумновские испокон веков с обидовскими дралися! — Вот то-то и оно… Всех бы их переженить, чтоб не дрались, – Иван немного помолчал и с хитрецой взглянул на супругу. – Так пойдем завтра на новоселье? Никодим с поклонами звал, рад будет. — А люди что скажут? Мужняя жена по чужим избам шастает? Грех это. Раничев вдруг разозлился: — Да кто это тебе сказал, что грех? Чернецы-расстриги пьяницы? Дьячок – импотент плешивый? Пойдем, и все тут. Я сказал! — Да пойдем, пойдем, разве ж я против? Пластинку-то переверни, заело. — Это качество иголок заело. Придется сызнова Мефодию-кузнецу заказывать. Чмокнув жену в щеку, Иван перевернул диск и завел пружину. Легкая грусть на миг промелькнула в глазах именитого боярина, вспомнилась вдруг ранняя юность, как экономили деньги на магнитофонные пленки, переписывали друг у друга «Led Zeppelin», «Deep Purple», «Kiss»; «AC/DC» с «Iron Maiden». В магазинах-то ничего подобного не было, Раничев такие пласты только в Ленинграде-городе в «Мелодии» на Невском у фарцов видел, по сорок рублей – самое малое. Эх, жаль здесь таких нет! Не захватил, не догадался, да и, честно сказать, не до того было. Патефон вот из сорок девятого прихватить сподобился – и то славно. До сих пор ведь работает, пружину только меняли пару раз кузнецы да иголки. — Красивый какой вальс. – Иван улыбнулся. — Что-то устал сегодня, милый, – удивленно приподняла брови боярыня. – Какой же у Глена Миллера вальс? Слоу-фокс – это фокстрот – только медленный. — Продвинутая ты у меня. – Раничев прижал супругу к себе. – А ну-ка, давай, потанцуем! Евдокся с улыбкой сбросила телогрею, оставшись в нежно-голубом сарафане, застегнутом сверху донизу маленькими серебряными пуговичками. Иван обнял жену за талию, закружил… Слов нет, хорошо танцевала боярыня – не зря учил когда-то. Вот только пуговички на сарафане, заразы, расстегивались медленно, больно уж мелкие. Но ничего, справился, расстегнул, распустил и ворот рубахи, оголив атласные женские плечи, грудь, которую тут же принялся целовать, словно безумный. — Пусти, пусти… – тяжело дыша, притворно отбивалась боярыня. – Тут ведь, чай, не жарко… В светлице и не могло быть жарко, это комнатка летняя, верхняя, с большими, как и в сенях, окнами, естественно, неотапливаемая. — Ничего, – торопливо скидывая кафтан и рубаху, шептал Раничев. – Сейчас дадим жару! Скамейка оказалось коротенькой, жесткой, пришлось супружницу развернуть, нагнуть к столу… |