Книга Молния Баязида, страница 112 – Андрей Посняков

«В послушество» откликнулись двое – Иван да Евсей-отрок. Агафий осмотрел их и, кажется, остался доволен. Перекрестил и велел идти за ним. Иван с Евсейкой простились с паломниками и, переглянувшись, зашагали вслед за соборным старцем. Тот шел быстрым широким шагом, сначала вроде бы к собору, потом свернул к кельям, но и туда не зашел, направился далее, в неприметную, но весьма добротную избу с резным крыльцом. Вышедший на крыльцо монах поклоном приветствовал уставщика и подобострастно распахнул дверь. Войдя Иван с Евсеем оказались в просторных сенях, весьма холодных и светлых из-за больших слюдяных окон. В горницу их не позвали, туда прошел Агафий, хлопнув дверью, – будущих послушников обдало крепким домашним жаром, видимо, не во всех кельях печи топились только лишь к ночи, кое-кто и днем не очень-то мерз. Оставшийся в сенях инок внимательно присматривал за гостями. Впрочем, Агафий скоро вышел и, кивком отпустив инока, махнул рукой на стоявшую у двери скамейку:

— Садитесь, братие.

Раничев и отрок послушно уселись. Иеромонах, впрочем, остался на ногах, правда, принялся ходить из угла в угол, так, что развевалась черная мантия-ряса. Немного походив – видимо, так ему лучше думалось и говорилось, – Агафий начал беседу. Первым делом поинтересовался, какого неофиты роду, случай, не боярского ли – пошутил, к какому труду способны и знают ли какое-либо ремесло.

— Рода я простого, крестьянского, – первым, по знаку Агафия, отвечал Евсейко. – Никого у меня нет – все родные померли с голодухи, к труду способен всякому – сеять-пахать, дрова заготовить, скот пасти, за огородом ухаживать.

— Так, ясно, – прервав отрока, уставщик обратился к Ивану. – А ты?

— Из пронских хрестьян мы, – как можно более бесхитростней отозвался Раничев. – Бобыль.

— У какого боярина бобыльничал? – быстро спросил Агафий.

— Из черносошных мы… На князя робили.

— Грамотен? Воинское дело ведаешь?

Иван развел руками:

— Грамоту не розумею, Господь не сподобил. Что касаемо дела воинского… копьецом, верно, колоть смогу.

— Копьецом… – иеромонах усмехнулся. – Коль ты бобыль, так должен какое-нибудь ремесло знать, а?

— Да я все больше торговлишкой промышлял мелкой. Да рыбкою, да охотою.

— Ладно, – махнул рукой Агафий. – В общем, так. До пострижения будете жить в келье с братьями, молиться будете и помогать будете – в обители дел много.

— Так мы ж со всем усердием!

— Алексий-инок вам скажет, что делать, – монах сложил руки на животе, давая понять, что разговор окончен. Оба неофита вскочили и поклонились. Агафий осенил их крестным знамением:

— Ну, с Богом!

До вечера переселились в узенькую – на одного-двух – келью в одной из крытых соломой изб. Жить пока должны были втроем, вместе с плюгавеньким иноком Алексием, приставленным явно для пригляду за неофитами. Он разъяснил после вечерни и рубки дров, основные правила обители – поститься, ублажать не тело, но дух, работать и проводить дни свои в молитвах и долготерпении.

— Пока, до пострижения, будете помогать братии на простых работах, – позевывая, растолковывал он. – Кутнику – разносить пищу, трапезнику – следить за порядком в трапезной, хлебнику – тесто месить, ну и будильщику – по утрам будить братию. Ты… – он кивнул Раничеву, – завтрева с утра с будильщиком и начнешь, помолясь, я покажу, где его келья. Зовут – брат Анемподист. А ты, парень, – инок перевел глаза на Евсея, – пойдешь в архимандричью келью, поможешь с уборкой.