Книга Дикое поле, страница 76 – Андрей Посняков

Михаил снова прошелся, теперь уже подолгу задерживаясь у каждого оконца. Уж, слава богу, ростом узник вышел немалым, а потому достаточно было приподняться на носки, чтобы краем глаза увидать: что там снаружи, на улице, делается! Два окна слева от входа выходили во двор, пустой и унылый, огороженный высокой — метра два с половиной — глинобитной стеной, оконце справа смотрело на улицу — такую же пустынную, как и двор. Окраина. Только не та, что в степи — привилегированная — нет, эта выходила куда-то к реке, откуда явственно тянуло промозглой сыростью.

Молодой человек быстренько проверил на крепость все решетки — напрасно старался, те даже не шелохнулись — пнул пару раз дверь — с той стороны никто не закричал, не заругался… вообще, никак не прореагировали. Это хорошо, значит, часового к узнику не приставили, не сочли нужным. Хорошо… А вот решетки, наоборот, не хорошо были вделаны — с той стороны, снаружи кирпичом да штукатуркой придавлены, не от воров охраняться, а узников несчастных стеречь!

Ратников снова выглянул на улицу… и заметил одинокого всадника, ехавшего куда-то, не торопясь, с самым праздным и скучающим видом. А это было неправильно, шариться тут безо всякого конкретного дела, да еще в такую погодку — с дождем, с ветром, со снежком мокреньким. Хороший хозяин собаку не выгонит! А этот вот черт… Конек — обычный монгольский, приземистый, на плечах — бесформенный малахай, подбитый лисьим мехом, под ним, на поясе — сабля в красных сафьяновых ножнах, на ногах — мягкие сапожки-ичиги. Круглая, отороченная куницей шапка… не из дешевых, но и не из самых дорогих. Шапка, малахай, сабелька… Не «Лексус», но и не старая «Семерка». А, так скажем, какой-нибудь кредитный «Логан». По-местному, значит — не князь, не хан, не боярин — служилый человек при ком-нибудь. Вряд ли сам по себе.

И что тут, спрашивается, этому служилому человеку делать? Да еще так вот, не спеша. А глазами-то, глазами-то — зыркает, поляну сечет. Соглядатай? Тот самый часовой, что, верно, и должны были оставить подлые суки-князья? Хм… что-то не похоже.

Впрочем, а что гадать-то? Взять, да и спросить.

— Эй, эй! Господин-товарищ! Гуляете?

Незнакомец тотчас же оглянулся на крик, мазнул по оконцу взглядом — словно бы чего-то такого и ждал. Узник подпрыгнул, помахал рукой — мол, подъехал бы ты, мил человек, поближе, а то, что отсюда орать-то?

Служилый словно бы услыхал Мишины мысли — завернул лошадку и вот уже оказался под самым окном. Ухмыльнулся:

— Чего, добрый человек, голосишь-то?

Черт возьми, русский! Ну здесь то не удивительно. Но — добрый человек?! Ратников явно обрадовался — поистине, хорошо сказано, этак обнадеживающе, что ли.

— Да вишь, какие-то шпыни заперли. Вроде никому ничего не должен.

— А чего ж тогда заперли-то?

— Да так… В чужие разборки встрял.

— В чего встрял? Хотя — твое дело. Поехал я — дела.

— Эй, эй, погоди! — заволновался узник. — Что, прямо так и поедешь? А то поговорили бы.

— Да неудобно тут разговаривать. Холодно, да и вообще — сыро.

— Вот и я про то! — охотно поддакнул Ратников. — Нам с тобой в какую-нибудь корчму хорошо бы.

— Хорошо бы, — всадник согласно кивнул. — Только ты-то вот вроде как заперт.

— Да заперт, — досадно сплюнул Миша. — А ты б, мил человек, аркан к решеточке привязал, да лошадкой и дернул. Мне-то отсюда неудобно выдавить — больно уж высоко, не разбежишься, не прыгнешь — чай, не человек-паук.