Книга Крестоносец, страница 80 – Андрей Посняков

И вот теперь сидел, думал. О жительстве и еде, таким образом, вопрос был снят, и дело теперь оставалось за малым — найти парней. Что найдет — Ратников ни капельки не сомневался, если, конечно, ребята в Пскове. Ну, а куда ж им еще пойти-то? Если они всерьез намеревались искать Мишу — а дело, несомненно, обстояло именно так. И конечно же перед ними так же встал тот же самый вопрос, который только что удачно разрешил Ратников — где жить и что кушать? Что вообще парни умели делать? Эгберт — ученик стеклодува. Могли в чью-нибудь мастерскую пойти? Вполне. В обычные, те, что на виду, Михаил наведался еще позавчера, правда, безрезультатно. Но ведь были еще мастерские боярские… Орденские, в конце концов… Нет, туда б они, наверное, не сунулись, хотя… Кто их сейчас будет искать-то? Времени-то сколько прошло? Печатных станков еще нет, плакаты с их физиономиями и надписями «Розыск» по городу не висят, чего бояться, спрашивается? Только какой-нибудь чисто случайной встречи, от которой, увы, не застрахован никто.

Так, стеклодувы… Что еще? Что, к примеру, умеет Максик? Как и любой средний подросток, в общем-то — ничего. Языком болтать только… Болтать. Он ведь немецкий знает, и неплохо… да и здесь поднаторел. Почему б не пойти в толмачи? Кстати — обоим. А где в Пскове нужны толмачи? Да везде! Псков ведь сейчас под Орденом! Впрочем, и так — пограничный город, иностранцев полно, в основном, конечно, немцев, в смысле — из германских вольных городов и княжеств.

Та-ак… Хорошо бы это «везде», так сказать, поточней обозначить. Локализовать. К примеру, пристань — да, там можно — нужно даже — поспрошать. Еще где? Крупные постоялые дворы, купеческие объединения…

— Здоров, мил человек! Жалобы пишешь?

Какой-то кривоносый мужик в нагольном полушубке из лисьих шкур, присев рядом на лавку, пристально посмотрел на Ратникова.

— Пишу, — кивнул тот. — По какому вопросу жалоба?

— По важному, — кривоносый усмехнулся и, отдуваясь от жары — в гостевой горнице было жарко натоплено, — распахнул полушубок. Блеснула на груди золотая цепь… смотри-ка! А ходит во всякой рванине! Пестряди домотканой порты, штопаные онучи да постолы драные! Однако… А цепь-то толстенная!

— Ну, — Ратников улыбнулся. — На чем писать будем и кому? Есть берестица и пергамент.

— На пергаменте, — не стал жмотиться мужик. — Судиям посадским.

— Угу, — солидно кивнув, Ратников положил перед собою на стол лист пергамента — ха! пригодился таки! И в первый же день! — и, обмакнув в чернильницу гусиное перышко, вывел «поздним уставом»:

«Господину посаднику Твердиле Иванковичу…»

— От кого жалоба-то?

— Ась?

— Как кличут тебя, спрашиваю?

— А-а… Онфимий Рыбий Зуб.

— А… кто ты есть-то? Смерд, али закуп, иль из торгового люда?

— Пиши — человек посадский.

— «…посадский человеце Онфимко Рыбий Зуб челом бьет», — послушно написал Михаил. И теперь уж спросил о сути дела.

— Уличане в татьбе обвиняют облыжно, — скупо признался жалобщик.

— Так-так, — быстро перебирая берестяные образцы, покивал Ратников. — В татьбе, значит…

— Аще и в разбое, — подумав, добавил Рыбий Зуб.

— Ага, ага… и в разбое, значит.

Перебирая грамотцы, Михаил исподволь косился на клиента. Этот скошенный на бок нос, кривая рыжеватая бороденка, мрачные, глубоко посаженные глаза, да все повадки — проситель цедил слова этак небрежно, с нарочитою ленцою — не вызывали никакого доверия, однако Ратников старался исполнять свое дело честно.