Книга Отряд: Разбойный приказ. Грамота самозванца. Московский упырь, страница 446 – Андрей Посняков

— Об отроке давай, — махнул рукою силач. — То, что мне начал рассказывать.

— Ага, об отроке, — Никифор тряхнул головой. — У отрока — ну, мертвяка обожженного — дырки в голове не было. А вот грудина — рассечена, словно бы кто ножом ударил под сердце — я ребра-то пощупал: пробиты. Вот ироды… Небольшой такой отрок… лет десяти.

— Что-о?! — Иван с Митрием удивленно переглянулись. — Десяти лет, говоришь? А Телеше — на вид лет четырнадцать-пятнадцать. Ты, Никифор, ничего не перепутал часом?

— Да что мне, в первый раз, что ли? — обиделся пристав. — Нешто десятилетнего с пятнадцатилетним спутаю? Там костяки отличаются сильно. Точно — лет десять, может, даже девять.

Митька присвистнул:

— Ну, дела-а-а…

А Иван пристально посмотрел на Прохора — уж слишком многозначительно тот улыбался:

— Ну?

— Я ведь походил по дворам, — словно бы нехотя пояснил тот. — С ребятишками поболтал — не побрезговал, с дворовыми людьми, с прочими… В общем, вечером, как раз перед пожаром, у бабы одной парнишка пропал. Тут у них дедко живет рядом — она-то и подумала, мол, к дедке убег. Ан, нет, не к дедке. И — до сих пор не вернулся.

Иван качнул головой:

— Вот, значит, как… А что за баба, что за отрок?

— Установлено. Баба — Авдотья Свекла, на базаре овощами торгует, а отрок — Офоня, десяти лет от роду… Неоднократно с Телешей Сучковым ране замечен был.

Высказав все, Прохор снова скрестил на груди руки.

— Телеша Сучков… — тихо повторил Иван. — Искать этого Телешу надо. Искать! Никифор, ты там больше ничего подозрительного не заметил?

Пристав потеребил бороду:

— Больно уж быстро сгорели хоромы. И — одинаково как-то… Такое впечатление — с разных углов подожгли. Да я докладывал уже по начальству. Лично Овдееву.

— Значит, поджог…

— Скорее всего.

— Ну что ж, благодарствую, Никифор, — улыбнулся Иван. — Не хочешь к нам, в сыскную, перейти? Больно уж глаз у тебя вострый.

— В Сыскную? Да Боже упаси! — пожав плечами, пристав высказался со всей откровенностью. — С катами да пытками дело иметь? Нет уж, лучше с пожаром.

— Да не все у нас и пытки, — попытался возразить Иван, но, увидев выражение лица собеседника, лишь махнул рукой. — Впрочем, как знаешь.

Попрощавшись, Никифор ушел, и Митрий, задумчиво поглядев в потолок, произнес негромко:

— Это еще хорошо, что пожарная четь в нашем приказе находится. А была бы в другом — шиш бы мы от Никифора чего дождались.

— Да уж, тут ты прав, друже, — поджав губы, согласился Иван.

А за окном уже давно стемнело, и высыпавшие на черное небо звезды сияли каким-то колдовским светом. В темном ночном городе повисла муторная ночная тишь, перебиваемая лишь редкими криками вышедших на свой гнусный промысел лиходеев да остервенелым лаяньем цепных псов. Вся Москва погрузилась в сон, только Кремль был ярко освещен факелами, а в новом царском дворце ярко светились высокие окна и громко играла музыка. Танцевали.

— Царь-то, говорят, не наш, — искоса поглядывая на освещенные окна, шептались сторожевые стрельцы. — Латынник!

А царь Дмитрий веселился, не обращая никакого внимания на слухи, которые, к слову сказать, активно распространял недавно прощенный Василий Шуйский.

Версия поджога вскоре нашла свое косвенное подтверждение усилиями Митрия, установившего происхождение найденного на пожарище черепка. В таких кувшинах — с выпуклым изображением виноградной лозы — купцы-персияне продавали лампадное масло, в больших количествах дававшее ровное сильное пламя. Очень удобно для поджога.