Книга Отряд: Разбойный приказ. Грамота самозванца. Московский упырь, страница 3 – Андрей Посняков

Быстро утопив сундуки, швед выгнал заметно полегчавший байдак из камышей и, отыскав топор, продырявил в трех местах днище, после чего, выскочив на берег, с силой оттолкнул суденышко. Подхваченный течением, байдак с мертвецами поплыл на середину реки, все больше проваливаясь в пучину.

— Славные люди, — швед пожалел убитых им же монахов. — Да обрящете вы достойную жизнь в лучшем мире.

Не было в нем ни ненависти, ни злобы, ничего — лишь холодный расчет. Все просто: монахи стояли между ним и золотом, а значит, должны были умереть. В конце концов, ничего личного, a la guerre comme a la guerre, как говорят французы.

А la guerre comme a la guerre!

Апрель 1603 г. Тихвинский посад

— Да что ж вы последнюю-то коровенку уводите, ироды!

Размазывая по щекам злые слезы, Митька, сжав кулаки, бросился на обидчиков — дюжих монастырских служек. Те даже не заметили парня, отмахнулись, будто от мухи. Один накинул на рога тощей коровы Пеструшки веревку, другой обернулся и, как-то виновато посмотрев на застывшую возле избы девчонку, лишь развел руками: мол, ничего не поделаешь, вовремя надо было с недоимками рассчитаться, заплатить монастырю бобыльщину. Митька, а полностью — Дмитрий Терентьев сын по прозвищу Умник, как раз из них и был, из бобылей, непашенных; батюшка Терентий когда-то знатным бондарем слыл, такие бочонки делал — любо-дорого смотреть: досочки дубовые да ясеневые, одна к одной, обручи крепкие, лыковые, не рассыхались почти бочонки-то, купцы-гости их с охотою брали — и свои, тихвинские, и олонецкие, и с Новгорода, и даже со свейского града Стекольны, в коем тихвинские купчишки издавна торг вели. Хорошим бондарем был Терентий, да вот беда, запил после того, как сгинули в лихоманке жена да детушки малые, один вот Митька остался да Василиска — сестрица дальняя, сирота с погоста Спасского, что за болотами, за лесами — на Шугозерье. Запил Терентий да сгинул — как-то возле самого кабака сгубили лихие людишки, долго ли. С тех пор, второй год уже, вековали вдвоем — Митька да Василиска. Митьке пятнадцатое лето пошло, а Василиске — незнамо сколько, видно только было — заневестилась девка, округлилась, захорошела вся. Как за водой пойдет — все парни на малом посаде оглядываются, да и не только на малом, вон хоть того же Платошку взять, большепосадского дружбана.

— Охолони, братец. — Подойдя ближе, Василиска тронула Митьку за плечо. — Так и так уведут Пеструшку нашу… Чего уж теперь.

Один из служек — чернобородый, похожий на цыгана парень — внимательно посмотрел на девчонку и нехорошо ухмыльнулся, показав мелкие желтые зубы. Прищелкнул языком:

— Хороша дева!

Протянув руку, служка огладил Василиску по спине, осклабился охально… Митька бросился было к сестре, да наткнулся на кулак, отлетел в сторону. Долго не лежал — сестрице уже задирали юбку, — вскочил, размазывая злые слезы, и, схватив валявшееся рядом полено, изо всех сил огрел охальника по загривку.

— Ой! — как-то совсем по-детски вскрикнул тот и медленно повалился наземь.