Книга Отряд: Разбойный приказ. Грамота самозванца. Московский упырь, страница 17 – Андрей Посняков

Со всех сторон раздавались удары, кто-то стонал, кто-то, опустившись на колени в снег, харкал кровью. Сосредоточив все свое внимание на непосредственных соперниках, Прохор следил за общим ходом схватки лишь краем глаза. Отвлекся, приняв на грудь мощный удар носатого, устоял на ногах, врезал и тут же развернулся, перехватив удар «цыгана». Ухватил, дернул за руку, крутанул — парень взвыл, люто, как волк, из разжавшейся ладони его что-то выпало в снег. Свинчатка! Ах ты гад!

Прошка не нарушил правила, просто, не выпуская врага, нанес ему несколько сильных ударов в грудь и живот. Цыганистый скрючился, застонал, и Прохор брезгливо откинул его в сторону. А носатый так и не встал! Видать, хорошо отоварил его посадский молотобоец!

Пронька и не заметил, как закончилась схватка. Закончилась победой посадских, хотя и введенские держались достойно. Только вот таких сук, как этот «цыган», зря в свою ораву взяли!

Прохор так и заявил введенскому главарю, как стали расходиться. Главарь — молодой угрюмый мужик из пашенных крестьян — лишь покачал головой да буркнул, мол, не знаю никакой свинчатки, за руку не пойман — не вор. Но пообещал разобраться. Прошка махнул рукой да вместе со своими пошел на посад, там и разошлись, у Знаменской деревянной церквушки. Кто куда пошел — кто по домам, кто в кабак, а Прохор — на постоялый двор завернул, кваску попить, больно уж квасок тамошний нравился — зело вкусен. Попил не заходя — на улице продавал служка, — вытер рукавом губы да направился не торопясь к себе, на Береговую. Свернул в подворотину — путь срезать, — там-то его и отоварили колом по башке. Очнулся в снегу — спине холодно, в глазах круги зеленые, рядом какие-то ребята суетятся, охают. Присмотрелся — парень с девкой, примерно его, Прошкиного, возраста.

— Ой, очнулся! Встать можешь? Может, к нам, в Иссад? Сейчас подвода пойдет.

— Не, робя. — Прохор через силу улыбнулся. — Я уж лучше домой. А за заботу — благодарствую.

Встал… Да тут же и повалился бы снова, коли б новые знакомцы не подхватили. Спасибо, довели до усадьбы, иначе так бы и сгинул, замерз бы ночью, место-то малолюдное. Вот огрели так огрели, собачьи дети. Интересно кто? Цыганистый или носатый? Так и не дознался Пронька. Оклемался скоро, сразу и пошел на введенскую сторону, с визитом — купил на «полпирога» сладостей, спросил у первого попавшегося, где изба бобыля Митьки, сына Терентьева, — показали, нашел. Ну и изба! Курная избенка! Черная, замшелая, в сугробе — внутри свету белого не видать, угарно, да еще и корова тут же, от морозов со двора заведена. Бедно! Ну, так ведь и сам Прошка не из богачей. Митька ему обрадовался, а уж девка — оказалось, сестра, правда, не родная, дальняя, Василиской звали — засуетилась у печки со щами, поставила на стол миску — кушай, гостюшка дорогой!

Пронька не стал отказываться — голоден был. Опростал миску в одну харю и не заметил, да и не наелся — не больно-то насытишься щами пустыми. Потом, правда, сконфузился, да, вспомнив, высыпал из котомки гостинцы — мед в сотах, сладкий жмых да морошку-ягоду, в лопуховых кореньях сваренную. Василиска попробовала.

— Вкусно!

Поболтали о том о сем. Митька грамотен оказался, много чего интересного рассказывал про святых старцев, да про древних князей, да про страны разные. Ну, грамотеи — то для Тихвина не невидаль.