Онлайн книга «Московский упырь»
|
Пожарище подьячий увидал сразу: мудрено было не увидать черную выгоревшую проплешину, отчетливо выделявшуюся среди других строений. Спешившись, Галдяй старательно походил по следам пожара – помня совет Ивана, тщательно осматривал место происшествия. Правда, так ничего и не высмотрел, сказать по правде, сапоги только испачкал. Отойдя, нарвал у какого-то забора лопухов, наклонился, вытирая сажу… Выпрямился, глянул… Господи, а лошади-то нет! Угнали! Или, может, сама отвязалась, ушла? Ругая себя самыми последними словами, Галдяй побежал по улице, смешно размахивая руками. Лошадь! Надо же – лошадь! Казенная! Подбежал к каким-то мужикам: — Вы лошадь не видели? — Лошадь? Не, не видали. А что, сбежала, что ли? Не слушая их, парень побежал дальше – позабыв про стеснительность, приставал к каждому встречному: — Лошадь не видали? Лошадь? Гнедая такая, с попоной старой… Нет. Никто не видел. Свели! В самых расстроенных чувствах Галдяй вернулся обратно к пожарищу. Двое белоголовых пареньков, босоногих и тощих, взобравшись на остатки забора, показывали пальцами на подьячего и смеялись: — Лошадь свели! Лошадь свели! Вот раззява! — Чем хохотать, лучше б сказали: не видали ль лошадь-то? – обиженно вздохнул Галдяй. Ребята захохотали еще громче: — Не, лошадь не видали… Видали цыгана. Верно, он и свел. — Ну да… – Подьячий взъерошил пятерней заросший затылок. – Видать, он, больше некому. А вы кто ж такие? Здешние? — Знамо, здешние, – с важностью отозвался один из парнишек, на вид чуть постарше другого. – Эвон, в той избе раньше жили. Он показал на дымящиеся развалины. Галдяй пожал плечами: — Что, сгорела изба-то? — Не сгорела, – шмыгнул носом отрок. – Приставы развалили… — Чтоб огонь не прошел, – звонким голоском дополнил второй. – Пожар тут недавно был. Большунный – страсть! — Пожар… – Галдяй покивал и поинтересовался, много ли народу сгорело. — Да не много, – мазнул рукой старшенький. – А, почитай, все, что на сгоревшей усадьбе жили. — Все трое! – с важностью выказал свою осведомленность младший. – И хозяин, и оба его слуги – и молодой, и старый. — Хозяин-то, Гермоген Петрович, хороший был. Чудной, но хороший. Парсуны все малевал. Бывало, нас во дворе поставит – рисует, то «поретрет» называл. Похоже. — И не «поретрет», а «портерт». Парсуна такая. – Перебив братца, младшенький поковырял в носу. – А когда не нас, когда просто во-он ту березину рисует или улицу – то «пэй-заж» называется. — Чудной был боярин – это ж надо, краски дорогущие на нас тратить да на какую-то там березину! — А слуги его тож рисовали? – Галдяй уселся на бревно рядом с поваленным забором – надоело уже стоять. — Слуги-то? Не, слуги не рисовали. Дядька Джон все по двору с пищалью ходил, воров пасся, хоть Гермоген-боярин всегда говорил, что красть у него нечего. — Дядька Джон? – тут же переспросил Галдяй, стараясь придать голосу некое удивление, что, впрочем, получилось у него плохо – ну да мальчишки не обратили внимания, малы еще были, наверное, лет по девять-десять. — Дядька Джон – аглицкий немец, – пояснил старший. — А второй слуга у них Телеша Сучков был, – младшенький не отставал от брата. – Молодой парнище, противный. Нас увидит, догонит – обязательно затрещину даст или подзатыльника. Вот уж гад ядовитейший! |