Книга Час новгородской славы, страница 75 – Андрей Посняков

Кинулась Маша бежать — да вскрикнула вдруг. Ногу, в яму упав, подвернула.

Плюгавец кивнул кучеру. Тот нагнулся — ух и здоров же! — поднял на руки, понес к возку.

Маша уж было в крик…

— Не обижу тебя, девица, — дребезжаще, будто старик какой, промолвил плюгавец. — Знай, не хочу я на тебе жениться. И в мыслях такое не держивал — губить ваше с Ондрюшей счастие.

Вот так да! Удивилась Маша, даже рот от удивления открыла. Не заметила, как и в возке оказалась.

— Собрался я в монастырь вскорости. В дальний, Антониев-Дымский. В монасях решил жизнь свою закончить.

А вроде и не злой он… как его… Митрий Акимыч. Смотрит ласково, ровно отец родной.

— Понравились вы мне. И ты, и суженый твой, Ондрюша.

— Не суженый он мне пока.

— Ну, не суженый, так ряженый, дело молодое, знакомое… Хочу напоследок, в мирской своей жизни, дело сотворить доброе. Есть у меня знакомец на посаде дальнем, Тихвинском.

— Ой! — вскрикнула Маша, зарделась.

— Завел он мастерскую ткацкую, а прях не сыскать. Не просто так — за плату. Да при монастыре женском жить. У тебя пальчики долгие, проворные — как раз бы ему подошла. Да и для парня твоего дело найдется. У знакомца-то моего — кузня да мастерская замочная. Подмастерье рукастый нужен. Живет он хоть и небедно, да одиноко. Детушек Бог не дал, к старости некому и поддержать, в делах помочь. Ондрюша-то, говорят, замки делает?

— Делает. В учениках он у мастера Тимофея Рынкина, самого Анкудинова Никиты племянника.

— Вот и славно. Сделаю под старость доброе дело — и в монастырь. Иноческий постриг приму. По секрету скажу… Мать-то твоя, Фекла, горбуну-тиуну со Щитной хочет тебя отдать. Знаешь, горбуна-то?

— Как не знать! — Сердце Маши захолонуло от тоски. — То верно ли?

— Верно, верно. То мне сейчас только келарь Амвросий сказывал. Так поедете, с Ондрюшей?

— Поедем, батюшка! Куда хошь поедем.

— Так Ондрюша согласен ли будет?

— Согласен!

Ах, краса, прямо царевна греческая! Такую бы… Ладно, пока о том не время думать.

Митрий Акимыч поскреб бородку:

— Ты только матери не проговорись. Мы уж потом, как отъедете, сами все объясним, с Амвросием. Так что еще и благословенье ее получишь!

Благодарствую, мил человек!

Вот ведь попадаются на свете святые люди! А она-то, дура, как раньше об этом Митрии думала!..

Митря говорил что-то ласковое, пока возок ехал к Машиному дому, держал девушку за руку. Та тихо смеялась, не в силах поверить своему будущему счастью. Ну, пусть пока и не так люб Ондрюша, да парень хороший. Стерпится-слюбится.

Козлобородый Митрий теперь казался ей совсем другим — великодушным, благостным. И голос у него вовсе не дребезжащий — добрый, ласковый голос. Не видела Маша полуприкрытых веками глаз Митри — похотливых, жестоких, беспощадных.

Незадолго до того побывал он в доме у Феклы. Гостинцев привез детям, разговаривал долго. Сказывал, будто открылся в любви своей Маше и та не отвергла его. Говорил, что богат изрядно, что будет у него Маша, словно у Христа за пазухой, как и все Феклино семейство. Вот, правда, отец-келарь из монастыря Михалицкого сказывал, некий Ондрюшка-смерд, Никитки Листвянника сын, подговаривал Машу бежать. В Москву решили податься, чтоб не сыскать никогда было. Как бы не сбежала раньше времени, Маша-то.

— Ты, Фекла, о разговоре нашем ей не говори ничего. Так, присматривай иногда. А как что худое заметишь — сразу беги к келарю.